Флаги развеваются на каждом балконе, спонсорские баннеры ярко развеваются по заборам, а зона финиша ощетинилась камерами и временными трибунами. Но под глянцем все кажется неправильным. Не только у меня.

Погода портится, тучи низко нависают над вершинами. Снег под ногами слишком мягкий, по краям становится серым, он выпадает еще до начала гонки. Ветер треплет защитные ограждения, пока они не начинают хлопать и потрескивать, как предупреждающие флажки.

День скачек.

На брифинге спортсменов комната гудит от белого шума: тихих голосов, шелеста бумаг и скрипа маркеров на доске. Шум, заполняющий пространство, ничего не значит.

Томас приходит поздно. Дверь открывается, головы поворачиваются, и весь зал на мгновение затаивает дыхание. Он входит, куртка наполовину застегнута, выражение лица пустое. Физически присутствует, да. Но свет, который раньше притягивал к нему все взгляды. Его там нет.

Тренеры с тревогой переглядываются. Маттео откидывается на спинку стула и одаривает Томаса небрежной улыбкой. Томас едва заметно кивает.

Я сажусь рядом с Бреннером, занеся ручку над блокнотом. Я стараюсь не смотреть на Томаса. Ни разу. Но я слышу его имя в каждом шепоте вокруг меня.Kern. Kern. Kern. Вопросы, замаскированные под стратегию, сомнения, спрятанные под поверхностью.

Жюри гонки выходит вперед. Открывается блокнот, и председатель правления прочищает горло.

“Трасса проложена. Да, температура высокая, но контроль снега подтверждает, что она продержится. Туман рассеется”.

По комнате прокатывается шепот.

Сзади один тренер кричит: “Подождите? Может быть, для первых двадцати гонщиков. После этого это минное поле”.

Другой поднимает руку. “Безопасность должна быть на первом месте. Мы не можем позволить себе еще одну катастрофу, подобную Гармишской”.

“Безопасность всегда на первом месте”, - отвечает член жюри напряженным голосом. “Но это финал. Никаких переносов или перепланировок нет. Правила ясны. И мы считаем, что курс настолько безопасен, насколько это возможно ”.

Зал кипит. Спортсмены ерзают на своих местах, постукивая ботинками. Несколько человек покорно кивают. Другие ругаются себе под нос.

Не успеваю я опомниться, как врывается мой собственный голос, размеренный, профессиональный, но убедительный.

“Мы все знаем, во что это обойдется организаторам, если гонка будет отменена. Но разве здоровье спортсменов не должно быть на первом месте? Впереди спонсорские деньги и выплаты?”

Тишина, которая следует за этим, становится напряженной. Правление пристально смотрит, и некоторые тренеры неохотно кивают. И на другом конце комнаты Томас поднимает голову. Его глаза находят меня, холодные, и взгляд, который он бросает, уродливый, как будто я только что предала его у всех на глазах. Например, я не имею права защищать его.