— Я умею водить...

Он перебивает меня. - Не так. Его голос тверд, но не жесток. - Достаточно того, что один из вас, двух идиотов, чуть не покончил с собой сегодня.

Я хочу поспорить. Я не хочу. Потому что он прав.

Он медлит, наблюдая за мной взглядом, с которым я не могу встретиться. Затем лоу: “Мы все знаем, Катарина. Не скрывай этого. Иди к нему.

Слова режут. Это правда — теперь все это видят. Все, кроме меня, до этой секунды.

Я киваю, сжимая пустой стакан, руки все еще дрожат. Впервые в этом сезоне я перестаю притворяться.

***

Innsbruck, Austria

Томас

В комнате полумрак, освещенный только полоской света под дверью и отблесками мониторов. У меня на руке постоянно тикает капельница. Моя нога зафиксирована, запястье забинтовано, плечо на перевязи ноет.

Медсестры что-то бормочут, тихо и вкрадчиво, как будто даже их слова не хотят меня будить. Я закрываю глаза, притворяюсь спящей и жду, когда они уйдут. Здесь есть кто—то еще - я слышу, как переворачивается страница книги. Лукас? Leitner? Моя мама?

Я ерзаю и стону; боль пронзает мое колено. В горле пересохло. Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить:

- Скажи мне, что его только потянули, - рявкаю я.

Отвечает голос, тихий, но уверенный. Не медсестры. Ее.

“ Прошу прощения. Оно порвано.

Я вздрагиваю, полуприседаю, затем откидываюсь назад. Потому что я знаю. Врачи сказали мне. Черт возьми,я сказалей прошлой ночью, накачанный наркотиками и наполовину лишившийся рассудка. Я едва помню. У меня мурашки по коже. Что еще я сказал?

Я бросаю взгляд вбок. Катарина там, свернувшись калачиком в кресле у моей кровати, глаза затуманены, волосы распущены. Она выглядит так, словно не двигалась несколько часов. В комнате пахнет антисептиком и латексом, заглушая все остальное, но это не имеет значения. Я не чувствую запаха ее духов, не могу дотянуться до тепла, которое помню, — и все же ее красота пробивается сквозь все это острее, чем боль.

Я не встречаюсь с ней взглядом; я смотрю в потолок. - Даже на трибуну не попала, - говорю я.

Тишина. Она не отвечает. Может, она не может — или держит себя в руках ради меня.

“Беллини получает глобус в общем зачете”, - бормочу я. “Я не буду участвовать в следующих гонках. Разрыв мениска, ACL. Это не убьет мою карьеру, но мой сезон окончен. Половина следующего тоже”.

Ее голос звучит хрипло, почти срываясь:

“Ты напугал меня до чертиков”, - говорит она.

Это, наконец, заставляет меня повернуться. Наши руки лежат рядом на простыне — так близко, что одно небольшое движение сократило бы разрыв. На этот раз она двигается первой: прикосновение пальцев к моим, нерешительное, почти ничего не выражающее.