Его рот дергается, его поймали. - Что ты хочешь, чтобы я сказал, Кэт? В его голосе слышатся нотки наполовину защиты, наполовину мольбы - как будто он знает, что я заметила, и не хочет, чтобы это запихивали ему в глотку.

Мы сидим за столом с чашками кофе, между нами клубится пар. Разговор идет отрывисто, вежливо, с запинками.

Наконец, я прочищаю горло. "Спонсоры попросили меня зарегистрироваться. Убедитесь, что вы по-прежнему готовы к весенним обязательствам ".

Оправдание витает в воздухе. Это правда, но не причина, по которой я пришел.

Он это знает. Я это знаю. Никто из нас этого не говорит.

Кофе остывает нетронутым, и тишина затягивается, слишком резкая для незнакомцев, слишком хрупкая для того, кем мы были.

- Я тебе кое-что принесла, - говорю я и встаю, чтобы принести длинную черную сумку, которую он, должно быть, заметил, но не спросил.

Я опускаюсь на колени, расстегиваю молнию, скрипя зубами, когда сумка раскрывается. Просачивается запах смолы и воска, резкий и чистый.

Внутри, завернутый в мягкую ткань, лежит прототип. Дань уважения спонсору. Лыжи, сшитые на заказ, с блестящими краями, достаточно острые, чтобы порезать кожу.

Томас наклоняется вперед, несмотря на вспыхивающее в нем любопытство. Я вытаскиваю лыжу и кладу ее на стол.

"Если вы согласитесь, они начнут продавать это. С вашими подписями, конечно", - объясняю я.

Он поднимает его, вертя в руках. Графика пересекает поверхность — углы, скорость, его застывшее изображение в середине полета. Герой. Неприкасаемый.

Но затем его взгляд падает на это. Недостаток. Маленькая царапина, едва заметная, прямо там, где той ночью на складе треснула поверхность другой лыжи.

Той ночью все изменилось.

Его пальцы касаются его. Тишина сгущается, отягощенная всем, что несет Марк.

- Я сказал им приготовить это, - тихо говорю я. - Сказал, что это имеет для тебя эмоциональную ценность.

Он поднимает голову, глаза темнеют. Слова повисают между нами, острые, как лезвие лыжи.

- Так и есть, не так ли? - Спрашиваю я почти умоляюще, поскольку он продолжает молчать.

И вот так в плотине появляется трещина.

***

Томас

Наши руки соприкасаются, когда я опускаю лыжу обратно на стол. Ее пальцы касаются моих на полувздоха, недостаточно, чтобы назвать это прикосновением, но достаточно, чтобы воздух между нами застыл.

Я смотрю на нее. По-настоящему смотрю. Тени у нее под глазами. Линия ее рта, мягкая, но напряженная. То, как она держит себя, словно готовится к удару.

- Я думала, ты не придешь, - говорю я грубее, чем хочу.

Она сглатывает, отводя глаза, затем снова отводя их.