Катарина не наивна. Она разбирается в людях быстрее, чем я в местности. Но она стоит там, позволяя Беллини раздавать ей подарки, как будто они не требуют никаких условий.

- Кстати, я все еще не согласился на этот ужин, - добавляет он приторным голосом.

"Ничего личного", - отвечает она. "Просто занята".

Она одаривает его мягкой улыбкой — той, которую обычно приберегает для мелких спонсоров или журналистов, которых пытается подтолкнуть не для протокола. Приятная. Не заинтересованно, но и не настолько грубо, чтобы закрыть дверь.

И почему-то это хуже, чем "нет".

И тут она видит меня.

Слишком поздно.

Я уже прохожу мимо с чашкой в руке, делая вид, что ни черта не слышал. Притворяюсь, что я не анализирую каждую черточку ее лица, как будто пересматриваю кадры замедленной съемки после неудачной пробежки.

Я киваю. Быстро. Категорично.

Ее улыбка дрогнула. Всего на секунду.

Беллини замечает. Конечно, замечает. И ухмыляется, как будто он только что что-то выиграл.

Я подумываю о том, чтобы остановиться. О том, чтобы вмешаться, сказать что—нибудь - что угодно.

Но я не собираюсь умолять ее уделить мне внимание в его присутствии.

Не тогда, когда у меня так учащается пульс. Не тогда, когда я не верю тому, что могу сказать.

Поэтому я продолжаю идти, прямо из палатки.

Я даже не знаю, что собирался сказать.

Спросите, думала ли она, что холм смягчится?

Если она все еще считала меня безрассудным… или заслуживающим внимания?

Может быть, я просто хотел, чтобы она смотрела на меня так, как раньше. Как будто я был единственным мужчиной в мире.

Но я только что собственными глазами увидел, что это не так.

Если бы это было так, она бы уж точно не сверкала на него такими ресницами, верно?

Сейчас это не имеет значения.

Пусть она поговорит с Маттео. Пусть он сверкнет своей дурацкой итальянской улыбкой и помашет своими засаленными рекламными роликами для СМИ, как будто он какой-то приз.

Если это то, что привлекает ее внимание — прекрасно.

Я буду делать то, что у меня получается лучше всего.

Пусть говорят лыжи. Выбейте все дерьмо из этого холма, который должен вызывать у нас дрожь.

Покажи им обоим, кто на самом деле лучший лыжник в мире.

День гонки наступил. Инспекция трассы в пути.

Впервые я катался на лыжах в Бормио, когда мне было семнадцать. Я не помню всего пробега, только звук моего собственного дыхания и момент, когда я понял, что либо чему-то научусь здесь, либо что-то сломаю. В тот день я ничего не сломал. Не физически.

Но у этого холма долгая память.

Сегодня здесь тихо. Из зоны финиша не доносится музыка. Никаких влиятельных лиц, фотографирующихся у барьера. Только звук ботинок по льду и скрип ребер. Случайный свист одного из судей у ворот. Все остальное замолкает. Или это так кажется.