От Хасселта до Лёвена ехали почти час. Фары разрывали туман, неизвестно откуда появившийся в марте. Иван вел машину, рассказывал и вспоминал.

* * *

Лист со списками больниц в брюссельском округе оказался достаточно большим. Он боялся, что работники скорой помощи в спешке допустили ошибку: неточно отметили, кого и куда привезли. В регистратуре просматривал фамилии, затем заходил в палаты, где лежали пострадавшие без документов. Не пропустил даже морги. В прежней жизни Ивану и в голову не приходила мысль, что он будет объезжать больницы, искать Алекса. Кем был Алекс для него? Кузен по родству, двойник по духу, часть его почти во всем. Переживал бы он больше, если бы в их жилах текла родная, совсем родная кровь?! Он повторял одни и те же фразы:

– Ищу брата. В момент взрыва находился в аэропорту Брюсселя. В Завентеме.

– Фамилия, имя, возраст? – сочувственно отвечали ему и извинялись с виноватым видом, потому что не могли помочь.

Алекс для мира оказался такой песчинкой, что его исчезновение никак не отразилось на ярких солнечных бликах, пляшущих по зеленой листве, на автомобилях, проезжающих со скоростью выше дозволенной, на лицах прохожих, радующихся теплым дням. Это только у Ивана вместо сердца появилась черная дыра, куда провалились прежние забавы с Алексом, мечты и бесконечные разговоры о будущем. Нереальность. Нереальность места, времени и событий, где оказалась семья. Исчез один человек, и мир для них перевернулся. Бедный, где он сейчас? Может быть, валяется с раскроенным черепом под обломками бетона? И дышать ему нечем? Картины, одна страшнее другой, мелькали перед глазами. Где их хваленая европейская система контроля? Где новейшие технические достижения? Пронесли столько взрывчатки, что здание аэропорта взорвали за считаные минуты. Иван метался. Лицо с нахмуренными бровями подергивалось, нервный тик не отпускал ни днем ни ночью.

Он не любил разговаривать, но с Алексом мог трепаться бесконечно. Всегда рядом. Одинаковые горшки, по которым они дубасили кулачками в детстве; разноцветные мыльные пузыри, запущенные со второго этажа; одинаковые спаленки с игрушечными самолетами на потолке и миллион звезд на небе. Жизнь без Алекса и его дурацких приколов лопнула, как мыльный пузырь из детства. Именно в эти дни Иван сделал для себя вывод: дороже родных нет никого на белом свете. Он объезжал больницы, список их редел и вызывал жуткий страх в душе.

Лифт, длинный коридор, поворот, еще поворот, подошел к отделению, куда его направили в регистратуре. Врач в синем халате выслушал путаное объяснение Ивана. Серое от усталости лицо напряглось. Нахмурившись, он пытался понять посетителя, затем кивнул и провел его в палату, расположенную в конце коридора. Кривые линии на мониторе у изголовья Алекса то поднимались вверх, то падали. Красные точки, как сигнал бедствия, пульсировали и просили о помощи. На кровати вытянулась безжизненная фигура того, с кем Иван провел лучшие годы, кто стал ему больше чем кузеном. И он не мог понять механику отторжения родства. Как родственники со временем становятся почти чужими? Одни корни, одна кровь, одна линия дробилась на колена. Первое, родные братья и сестры от одних родителей. Второе, дети первых на шаг становились дальше, разбавленные притоком чужой крови. Третье, дети вторых едва знакомы друг с другом. Когда-то он вместе с Алексом смеялся над тем, что в древней Корее помнят родство до сорокового колена. Если вдуматься, это правильно: корни одинаковые и кровь одна.