Я притягиваю ее ближе и прижимаюсь губами к ее лбу.
— Ты заслуживала лучшего.
— Думаю, мы оба заслуживали.
Мы молчим, пока она заправляет прядь волос за ухо.
— Я видела фотографию твоей семьи, когда вошла. — Она делает паузу, как будто пытается понять, как я отреагирую. Когда я молчу, она продолжает: — Камилла выглядела очень милой. Я понимаю, почему ты так старался сохранить вашу семью.
Я прочищаю горло, вспоминая полузабытое воспоминание.
— Да, она была милой. После смерти моих родителей я каждый вечер читал Камилле, чтобы помочь ей заснуть. Она любила сказки, но также обожала истории о викингах и храбрых принцессах. — Я улыбаюсь. — Как ты думаешь, откуда я взял идею для Лукаса? Дед моей матери был шведом, так что это у нас в крови.
Она поднимается на локте, чтобы посмотреть мне в лицо.
— Это объясняет, почему ты действительно похож на викинга. — Она проводит костяшками пальцев по моей щетине на подбородке, прежде чем снова лечь. — Я была такой же, когда была девочкой. Моя мама читала мне каждую ночь, независимо от того, насколько она была занята. Это было наше общее увлечение. После ее смерти книги стали для меня спасением, одним из немногих способов почувствовать связь с ней.
Я притягиваю ее ближе, обнимая за талию.
— Я рад, что у тебя была мама в то время, когда она была с тобой.
— Она была особенной. У меня до сих пор остались воспоминания о ней — о том, как она придумывала голоса для моих плюшевых зверюшек, о том, как она всегда пахла лавандой. Иногда она тайком уводила меня после ужина на мороженое, только нас двоих, без охраны. Это был наш маленький секрет. — Ее голос становится тише. — А потом однажды утром она поцеловала меня на прощание в школе, и я больше никогда ее не видела.
У меня сжимается горло, когда я представляю себе эту восьмилетнюю девочку, пытающуюся понять бессмысленный мир.
— Это было ее. — Она поднимается, касаясь нефритового кулона на шее. — Подарок от моего отца. На кантонском диалекте это означает «рассвет». Возможно, потому что моя мать принесла свет в его темный мир. Он подарил мне его в ту ночь...
Она прерывает себя, впиваясь зубами в нижнюю губу. Но я знаю, к чему это ведет.
— В ту ночь, когда мы напали?
Хоуп кивает, и я готовлюсь к ее гневу, но вместо этого она с любопытством изучает мое лицо.
— Почему ты не убил меня в Швейцарии? После того, как я ударила тебя ножом?
— Мне трудно выразить это словами, — признаюсь я. — Но что-то во мне узнало в тебе в ту ночь — разбитость, ярость, отказ сдаваться. Ты врезалась в мою душу, Хоуп. Стала моей, прежде чем мы оба поняли, что это значит.