Они смеются, расходясь вокруг меня.
Я вздыхаю, разочарованный. Я пришел сюда не для этого. Я не хотел сегодня проливать кровь, не в еедень рождения . Но они сделали свой выбор.
Один из них пинает кекс, и тот падает со скамейки. Свеча гаснет, пламя угасает в грязи.
Ну и хер с ним.
Поворачивая плечами, я медленно поднимаюсь во весь свой рост — метр девяносто четыре. Дети невольно делают шаг назад, наконец осознав, что богатый мальчик, которого они считали легкой добычей, возвышается над ними всеми.
— О, черт, — шепчет один из них.
Лидер пытается спасти лицо, размахивая ножом нетвердыми руками.
— Отвали, мудак. Нам нужны часы.
— Тебе действительно следовало послушать с первого раза.
Лидер бросается на меня с высоко поднятым ножом. Это неаккуратная и отчаянная атака, такая, которая в моем мире приводит к смерти. Я хватаю его за запястье в середине взмаха, давя на него, пока не слышу хруст костей, и смотрю, как нож отскакивает, а он кричит.
Второй пытается сбить меня с ног сзади. Я наклоняюсь, использую его импульс, чтобы перекинуть его через плечо, и слышу, как он ударяется о бетон с глухим звуком, который говорит о том, что он не скоро поднимется.
Третий, к его чести, не убегает. Он набрасывается на меня со всей силой, беспорядочно рубя своим ножом. Я легко уклоняюсь, хватаю его руку с ножом и бью коленом в живот. Он с хрипом выдыхает воздух и падает на землю, задыхаясь.
Всего тридцать секунд. Они все лежат на земле, стонут и избиты, их оружие разбросано, как опавшие листья. Я даже не вспотел.
Стоя над ними, я закатываю левый рукав, обнажая черную татуировку на предплечье: голова волка с пустыми глазами. Большинство людей не узнают этот символ, но эти уличные крысы выросли в подпольном мире Москвы. Они точно знают, что он означает.
Глаза ближайшего из них расширяются, а с его побитого лица сходит вся краска.
— Черт, — шепчет он, отступая назад. — Он из синдиката Белова.
Его друзья быстро соображают, и страх заменяет остатки бравады, когда они понимают, что пытались ограбить одного из лидеров самой могущественной братвы Москвы. Я прошел долгий путь со времен Кузнецова, поднимаясь по служебной лестнице синдиката, организации, построенной на безжалостности и жестокости.
Я поправляю пальто и смотрю на них с чем-то, похожим на жалость.
— В следующий раз, когда кто-то скажет вам уйти, вы должны послушать.
Они поднимаются на ноги, как избитые собаки, хромая и ругаясь, и исчезают в лабиринте разваливающихся многоэтажек. Все они трусы. Говорят громко, пока не встречают кого-то, кто может дать отпор.