Правда, их брали и те, у кого денег вообще не было, те же китайцы например — но с ними расчеты велись уже по бартеру, и в СССР становилось все больше товаров довольно экзотических. В мае на советских прилавках впервые стало бананов столько, что народ перестал за ними в километровые очереди выстраиваться, массово стали появляться ананасы и манго, и даже иногда в магазинах стали продаваться кокосовые орехи. Да и прочей экзотики стало завались, я как-то в соседнем магазине (все в той же булочной, в кондитерском отделе) прикупила варенье из жаботикабы и бутылку гуавагого ликера (причем изготовленного на московском ликеро-водочном завода). И мне продавщица с легкой печалью в голосе сообщила, что ящик ликера из асаи «час назад какой-то незнакомый мужик купил» — но уже то, что такой тоже появился, меня порадовало.
В принципе, все это было именно «экзотикой», но и «простого товара» тоже стало в магазинах заметно больше. Насколько я знала, товарищ Шелепин (в отличие от Хрущева и особенно в отличие от Косыгина) считал своей первоочередной задачей «насыщение потребительского рынка», причем насыщать он его старался вещами качественными. И за это он не пользовался любовью у многих руководителей промышленности и еще большего количества директоров разных заводов легпрома: по новому постановлению эти заводы получали деньги за свою продукцию только после того, как она в магазинах продавалась. Если она продавалась плохо, то из выручки за такую продукцию перед перечислением ее предприятиям еще и вычитали «дополнительные торговые расходы». Ну а если ее просто на предприятие возвращали, то с предприятия еще и вычитали деньги за перевозку ее «в оба конца». А это любви к нему не прибавляло — зато как раз всякого дерьма на полках магазинов каждый день становилось все меньше.
А так как этот принцип распространялся вообще на все предприятия, то и среди «непроизводственных дерьмоделов» случился припадок ярости: авторам не пользующихся спросом книг деньги платить совсем перестали, их издательства даже под страхом смерти печатать больше не хотели (потому что если издателей таких не забьет руководство, то они и сами с голодухи сдохнут). И то же самое случилось с «заслуженными работниками искусств» из Союза композиторов: «Мелодия» теперь их пластинки выпускать перестала. Ну, товарищам с «Мелодии» такой трюк ущерба не нанес, ведь была в стране мелкая Гадина, в одно лицо обеспечивающая выполнение и перевыполнение (теперь почти что вдвое) плановых заданий по продажам пластинок.
Екатерина Алексеевна теперь уже полностью свое отношение ко мне поменяла, хотя «моя» музыка ей по прежнему большей частью не нравилась: когда намечался спад продаж в «Мелодии», она мне уже лично звонила и просила «что-то популярное срочно народу дать». А я что, что не жалко, дать я точно могу много всякого. Тем более что у меня сам собой сформировался «коллектив единомышленников» (точнее, «штатных поэтов-песенников»). Тот же Дербенев, затем и Добронравов Николай Николаевич к группе товарищей подключился. А всего в команде у меня было уже человек десять (и две молодых дамы с небольшими погонами под платьем неплохо мне помогали в деле сочинения песен на английском и на французском). А вот об испанском мне самой приходилось заботиться: просить у Владимира Ефимовича «испаноязычного поэта-песенника» я сочла откровенным хамством. Ведь я же «песни на иностранных языках не думая сочиняла», а испанский-то у меня вообще «родным» считался! Я и этих двух милых дам выторговала у Семичастного под предлогом «не сочинения чего-то мне непонятного, что может прозвучать с антисоветским уклоном»…