— За что?

— За темноту, ваше величество. Он вошёл там, где его никто не должен был увидеть. И если один заход в этой части системы состоялся, ничто не мешало состояться второму.

Когда я был моложе и глупее, меня учили, что разведка даёт командиру картину мира. На самом деле она даёт картину того, на что хватило приборов, времени и человеческой внимательности. Остальное командир дорисовывает сам, из собственных надежд, а надежды рисуют аккуратно и всегда в нашу пользу.

— Вы хотите сказать, что в них кто-то есть, — произнесла Зимина тем тоном, каким взрослые повторяют чужую мысль, чтобы она стала смешной без всяких комментариев.

— Я хочу сказать, что в трёх местах системы у нас выколоты глаза, и эти три места движутся к единственной точке, которую нам запрещено отдавать врагу.

Она имела право ответить, что разведка отработала честно, и воспользовалась им вполне. На меня выложили всю цепочку от момента обнаружения до текущего сопровождения, с номерами докладов и фамилиями офицеров, ведших счёт. Говорила она безупречно. Если бы моя тревога была бумагой, от неё осталась бы аккуратная стопка пепла.

Беда в том, что всё это было правдой. Корабли действительно посчитаны. Зонды действительно порой бросают. А у моей тревоги не было ни номера, ни фамилии, ни подписи.

— У страха глаза велики, Александр Иванович, — махнул рукой Яков Гревс без всякой недоброжелательности, что делало слова особенно обидными. — Тебе в каждом шорохе чудится притаившийся враг. Посуди сам. Противник по итогам последних сражений потерял больше нашего. Свободных вымпелов у него просто нет. Османы и форты остались у Новой Москвы-3, при флагмане первого министра.

Есть особенность у людей в больших чинах: когда возразить по существу нечем, они переходят на ты и начинают говорить по-отечески. Приём безотказный и работает только в одну сторону.

— А если сам первый министр Граус пришёл сюда с этими самыми османами адмирала Рейса и со своим охранением? — предположил я.

Вахтенный у ближнего пульта перестал печатать. Не обернулся, не поднял головы — просто снял пальцы с клавиш и замер, как замирают люди, услышавшие чужой семейный скандал через тонкую стену. Старший офицер связи очень аккуратно убрал со стола планшет с записью совещания, а потом подумал и положил обратно. На корабле, где всё стенографируется, такие вопросы становятся документом быстрее, чем ты успеваешь о них пожалеть.

Государь молчал, и молчание было вежливым. Он слушал меня так же внимательно, как слушал Зимину.

Мне не нужна была отмена построения. Мне нужны были несколько десятков фортов, чтобы купировать возможное внезапное появления у нас за спиной свежих сил противника.