— Анфиса Сергеевна, дайте на сферу график хода обоих ближних рукавов. Скорость по времени, за последние часы.

График лёг поверх карты двумя ломаными, и обе выглядели близнецами: разгон — сброс, разгон — сброс. Рукава дышали. Автономные зонды РЭБ так не ходят: автоматика, получившая маршрут, держит ровную крейсерскую скорость от старта до финиша — ей некуда торопиться и не перед кем осторожничать. А эти двое регулярно врубали форсаж, выжимали из движков всё, что те могли отдать, потом словно спохватывались и гасили ход до первой крейсерской. Так механизм не движется. Так движется человек, который опаздывает и не хочет, чтобы это заметили: бежит тёмными переулками и переходит на степенный шаг под фонарями.

Значит, внутри серых рукавов кто-то сидел. Кто-то живой, с нервами и командирскими полномочиями; кто-то, кто давил на газ на пустых участках и сбавлял, подходя к зонам, где наши сканеры цеплялись за края завесы. Зонды шли не сами по себе — их несли вокруг себя, как ширму, и время от времени рука, державшая ширму, вздрагивала.

Третий рукав на этом фоне был образцом пролетарской дисциплины: полз медленно, ровно, без единого рывка и, хотя расстояние до планеты формально сокращал, делал это с ленцой, а курс его уводил далеко в сторону от Суража-4. Он напоминал гостя, который громко объявляет, что направляется к столу, а сам потихоньку дрейфует в сторону гардероба. Такого гостя можно не караулить. Такого гостя достаточно не выпускать из виду.

— Анфиса Сергеевна, третий рукав — на автоматическое сопровождение. Любое изменение курса или хода — доклад немедленно, в любое время.

— Есть на сопровождение, — отозвалась Завадовская тоном человека, который уже минуты три держал палец над нужной клавишей.

— Что ж, друзья, ставлю адмиральский паёк: в двух ближних рукавах — вражеские корабли.

— Не приму, — отказался Пападакис. — Ставить против вас глупо, а за вас здесь и без меня вся вахта.

Убедиться в собственной правоте — удовольствие, которое на войне выдают маленькими порциями и с обязательной нагрузкой: раз ты прав — изволь теперь что-то делать. Два опасных маршрута означали два узла перехвата, и именно под них я с самого начала просил две полусотни. Полусотня у меня осталась одна. Арифметика подсказывала решение, которое не понравилось бы ни одному преподавателю тактики: делить и без того скромный заслон пополам. Но преподаватели тактики редко оказываются в положении, когда рукавов два, полусотня одна, а времени — вообще нисколько.

— Аякс, — сказал я. — Общий канал со старшим каравана и капитанами всех буксирных сцепок.