Император поднял голову от планшета.

— Вы предложите ему сдаться?

— Нет, государь. Я пожелаю ему удачи.

— Это военная хитрость?

— Это вежливость, государь. Самая обидная из её разновидностей.

Запрос ушёл в эфир. Зимина ждала, глядя на далёкую россыпь чужих отметок, и мысленно репетировала первую фразу — что-нибудь про то, не заблудился ли Валериан Николаевич по дороге и не подсказать ли ему обратную. Фраза была не Бог весть что, но на разогрев годилась: основной репертуар шёл следом.

Мостик тем временем сделал вид, что ничего особенного не происходит, и сделал это плохо. Разговоры на постах стихли до служебного минимума. Старший артиллерийский офицер принялся перепроверять таблицы, которые проверял час назад. Двое офицеров навигационной группы обнаружили у себя неотложные дела у пультов, расположенных ближе всего к посту связи. Открытый канал на флагман противника — развлечение, которое на войне случается реже, чем награды, и экипаж «Елизаветы Первой» не собирался пропустить ни слога.

— Запрос принят бортом «Новороссийска», — доложила офицер связи. — Подтверждение приёма есть. Ответа нет.

— Повторите.

— Повторяю запрос… — Пауза вышла длиннее уставной. — Подтверждение есть. Ответа нет.

Это было хуже, чем «канал не отвечает». «Канал не отвечает» означает помехи, поломку антенны, вахтенного разгильдяя — что угодно, на что можно свалить. «Подтверждение есть, ответа нет» означает ровно одно: тебя услышали и с тобой не хотят разговаривать.

— Третий раз, госпожа контр-адмирал? — осторожно спросила офицер связи.

— Не надо третий, — отмахнулась Зимина. — Мы не к соседям в дверь стучимся.

— Запись обоих запросов сохранить? — спросила офицер связи и, аккуратно выбирая слова, добавила: — Для журнала.

— Сохраните. История любит документы. Особенно те, которые кого-нибудь ставят в неловкое положение. А этот — ещё посмотрим, кого поставит.

Она отошла от экрана и села в командирское кресло, поймав себя на чувстве, которое сперва не узнала, а узнав — не одобрила. Она расстроилась. По-настоящему, по-человечески — как расстраивается артист, которому отменили выступление: речь заготовлена, зал собран, аппаратура работает, а единственный зритель, ради которого всё затевалось, не пришёл.

— Не отвечает, — сообщила она императору, хотя император слышал всё сам. — Что ж. Запишем и это.

— Почему он молчит? — спросил Иван.

— Испугался, полагаю. — Зимина позволила себе улыбку. — И это, государь, лучший комплимент нашей позиции из всех возможных. Вице-адмирал Суровцев не дурак: дураку гвардию не доверяют. Он смотрит на наш строй и видит то же, что видим мы: четыре крепости на каждый его вымпел, плюс — вторую «линию» за спиной первой и ни одной щели, куда можно было бы просунуть его любимую наглость. В прошлый раз ему хватило количества вымпелов, потому что счёт был за него. Сегодня счёт в нашу пользу, а со счётом он спорить не станет. Разговаривать со мной перед боем, который он проиграет, ему неинтересно. Разговаривать со мной вместо боя — унизительно. Вот он и молчит.