— Госпожа контр-адмирал работает, государь. У этой работы сегодня хорошее настроение.

Дальше всё пошло по процедуре, которая любит, когда её не торопят. По первой «линии» прошла команда полной боевой готовности, и крепости подтверждали её одна за другой, сектор за сектором. Вторая «линия» доложила о развороте дежурных секторов на угрожаемое направление. «Елизавета Первая» подобралась — незаметно для глаза и очевидно для любого, кто прожил на боевых кораблях достаточно, чтобы чувствовать смену корабельного настроения кожей.

Причин у хорошего настроения было две, и Настасья Зимина честно отличала их друг от друга. Первая называлась «я выиграю это сражение» и была служебной. Вторая называлась «это будет моё сражение» и служебной не была никак.

За свою карьеру Настасья Николаевна стояла рядом со многими командующими на многих мостиках — именно что рядом: на шаг позади и на полтона тише. Когда возле императора находятся люди, чьи фамилии в академии произносят с придыханием, контр-адмиралу положено подавать реплики, готовить расчёты и вовремя соглашаться. Роль вторых номеров она выучила давно и играла безупречно, что нисколько не мешало ей эту роль ненавидеть.

Сегодня первых номеров не было. Судьба расчистила ей сцену с основательностью, которую хотелось считать комплиментом. Вице-адмирал Хромцова — Агриппина Ивановна, женщина, при появлении которой любой командующий на любом мостике автоматически переходил в разряд присутствующих, — увела свои флагманы куда-то за край карты вместе с сестрой императора — задание было до того секретным, что о нём не полагалось даже гадать. Адмирал Пегов оставил почти все свои корабли в «Новой Москве» и командовал теперь главным образом воспоминаниями о них. Гревс пребывал в том же положении: адмирал без дивизии, что по флотским меркам примерно то же, что дирижёр без оркестра: руками махать можно, музыки не будет.

Оставался Васильков.

С Александром Ивановичем было сложнее, потому что с Васильковым всегда было сложнее. Талант космофлотоводца Настасья Николаевна за ним признавала — про себя, молча и по возможности нерегулярно. Сердилась она на другое. Из всех, кто слушал её план предстоящего сражения, только он позволил себе в этом плане усомниться. Вслух. При имперские. С вопросами. Все кивали — он спрашивал. И теперь, вместо того чтобы кивать вместе со всеми, сидел на орбите с обратной стороны планеты, с полусотней ворованных у неё крепостей, и караулил мифическое нападение с «тыла», существовавшее, по всей видимости, в единственном экземпляре — в его богатом воображении.