Суровцев не собирался брать первую «линию». Он вообще не собирался с ней воевать — он сквозь неё проехал, как проезжают через бордюр, когда очень торопятся к подъезду. Всё, что он заплатил на прорыве, читалось теперь иначе: это была не цена штурма, а цена билета. Валериан Николаевич с самого начала метил во вторую «линию» — туда, где за крепостями стояла сама Зимина со своей эскадрой и где его никто не ждал так скоро. Ловушку из двух «линий» он рассмотрел заранее, прочитал, как читают чужое письмо, оставленное на видном месте, и выбросил в корзину вместе с конвертом.

Теперь его вымпелы заходили в мёртвую зону, куда крепостные орудия не доворачивались по самой геометрии построения. Одним движением противник уводил собственные корабли из-под огня и обнулял лучшую артиллерию сектора целиком: сотни стволов продолжали грозно смотреть туда, где никого уже не было. А в тесноте между фортами два с небольшим десятка кораблей Настасьи Николаевны принимали на себя навал и таранные удары почти сотни вымпелов противника. Эту арифметику не хотелось проговаривать даже про себя.

Сфера рисовала эту свалку со свойственной ей учтивостью: чистые отметки, ровные векторы, ни дыма, ни криков. Я слишком хорошо знал цену такой учтивости. Отметка, меняющая цвет, — это чей-то борт, вскрытый и протараненныё в упор; за каждой стояли люди, чьи голоса ещё утром перекликались в общем эфире эскадры. Карта показывала геометрию. Остальное она оставляла воображению зрителя, а моё воображение справлялось с этой работой куда добросовестнее, чем мне бы хотелось.

— Господин контр-адмирал… — лейтенант Завадовская обернулась от поста связи, и по её лицу я понял, что она видит то же, что и я. — Эфир у второй «линии» перегружен. Все говорят разом, никто никого не слушает.

— Им сейчас не до субординации, Анфиса Сергеевна.

За моим креслом сопел Пападакис. Сопение у Аякса — отдельный канал связи: по нему передаются все сообщения, которые вслух капитан позволить себе не может.

— Скажи уже, — разрешил я.

— Скажу. Он её сделал, Александр Иванович. Прочитал и сделал. — Грек помолчал и закончил с неожиданной тоской: — Красиво сделал, собака.

— Чем тебя не устраивает формулировка «господин вице-адмирал»?

— Длинная.

Шутка была дежурной, и оба мы это знали. Аяксу требовалось выговориться, мне — секунда на то, чтобы дождаться, пока внутри поднимется то холодное и цепкое, что приходит к командиру вместо паники и что уставы стыдливо именуют оценкой обстановки.

Первое, что я сделал, — открыл рот, чтобы скомандовать форсаж. Честное слово: рот был открыт, курс в голове проложен, и «2525» уже рвался у меня с орбиты в самую гущу, к «Елизавете Первой», потому что там сейчас решалось всё. И потому что там была она.