– Рая, не начинай.
Мама улыбается.
– Ты первый сам начинаешь. Иди поешь немного, протрезвеешь быстрее.
Хрупкий мир восстановлен. Папа меня послушал, смотрю на него с благодарностью. И с мамочкой все в порядке. Это счастье!
Глава 24
Все мои одноклассники верят в НЛО. Я тоже. Как только увижу какую-нибудь заметку или статью в журнале, сразу аккуратно вырезаю ее и складываю в ящик своего письменного стола. И всем бы нам хотелось самим увидеть настоящих инопланетян. Катька как-то призналась мне, что видела необычную звездочку из окна: она ярко, неестественно мерцала, а потом двигалась по небу. Вполне вероятно, что это было НЛО.
На некоторых уроках нам разрешают садиться как мы хотим, по нашему выбору. Конечно же, мы всегда сидим вместе с Катькой, за четвертой партой от входа. Перед нами сидят Речкин и Симонов. Женя Симонов — очень светленький и немного полноватый мальчик. Он совсем не злой и очень редко обижается на кого-то, притом совсем ненадолго.
Сейчас у нас урок, мы сидим, болтаем тихонечко себе. Учительница мало обращает на нас внимания, сказала, чтобы мы читали самостоятельно следующий параграф. Она сидит за столом и заполняет какие-то бумаги. Вдруг Речкин резко поворачивается ко мне:
— Ты девственница, — объявляет он и при этом хитро улыбается.
— Что? — возмущаюсь. Правда, я не знаю, кто такая девственница, но наверняка это что-то плохое. — Ты сам девственница!
— Да что ты нервничаешь? — спросил примирительно Речкин. — И я девственник, и она тоже, — сказал Речкин, показывая на зло на него глядящую Катьку, — и он, — это уже про Симонова, — девственник. Это тот, кто, ну, никогда не занимался этим. Ну, не любил никого, ничего такого не делал. Ну, вы понимаете.
Да, теперь мы понимали. Я успокоилась.
— Да, тогда ладно. Мы все эти, девственники.
Обстановка в классе расслабляющая, скоро должен прозвенеть звонок.
Речкин сидит за партой, развернувшись в сторону окна.
— У него разве были веснушки? — подумала я.
Следующая у нас математика. Наида Эдуардовна запаздывает. Через пару минут она приближается. Вообще-то приближение математички можно услышать еще издалека, за целый километр. Походка у нее такая торжественная и медленная, и при этом она громко стучит каблуками: цок, цок. Иногда мы сидим на каком-нибудь уроке, и тут: цок-цок, цок-цок, с одного конца коридора в другой. У математички всегда красивая прическа с большими локонами, и еще она ярко красится. Особенно любит голубые тени.
Я бы тоже хотела уже краситься, но рано. Сразу вспомнился случай. Я была одна дома: мама с папой, как всегда, на работе, братик в садике. Я немного прибралась после школы, почитала, и так как до маминого прихода было еще часа два, решила навести марафет. У меня были для этого мои длинные косы: одна голубая в черный горошек, другая синяя. Это я брала пояса от своих платьев. Привязывала их к волосам — они были длинные, ниже пояса. Поясочки были легкие, они красиво развивались при ходьбе. Потом я тихонечко достала из ящика трюмо, оно стояло в гостиной, мамину помаду и накрасилась ею. Господи, какая я была красивая в тот момент! Осталось совсем немного: взять расческу, которая стала микрофоном, и начать беззвучно петь перед зеркалом. Минут десять я блаженствовала, представляя себя великой певицей всех времен и народов, но тут мой взгляд упал на раскрытое окно. Там, за окном, стояла моя мама и улыбалась, глядя на меня, но меня почему-то совсем не порадовала ее улыбка. Меня прошиб пот!