Алекс вдруг понимает, что закусил губу. Больно, почти до крови.
В его сознании до сих пор не укладывается, насколько глубоко-неискоренимой могут быть ксенофобия и расовая ненависть. Дистиллированными, чистыми и незамутнёнными примесями морали. Насколько они могут быть въедливыми и прожигающими, будто серная кислота. Насколько опасными.
Эта нетерпимость будет жить вечно…
Может быть, она и вправду обусловлена древней войной генов, когда одна раса истребляла другую, а на кону стояло выживание видов и народностей? А может, она стала искусственным продуктом нового времени, столь же синтетическим, как лежащий возле терминала сыр, и была намеренно впрыснута человечеству, будто «Синтагма»? Впрыснута сильными мира сего для наиболее эффективного ведения политики, войн, бизнеса и получения мирового господства…
Она заставляет убивать тех, ктоне похож . Заставляет носить знамёна, в какие бы оттенки коричневого те ни были окрашены. Её не вывести щёлочью, не вылечить антибиотиками. Её можно лишь вырубать, как опасный и плодовитый сорняк, и горе той стране, что не заметила всхода её первых семян.
Однако при этом Бельмондо знает, что, как бы ни старались честные «фермеры», всё равно во все времена найдутся те, кто возжелает бросить в чернозём невежества и дремучих опасений новые семена раздора. И тогда чернокожих снова обвинят в том, что те слишком похожи на приматов. Или кто-то брезгливо возмутится, что его эстетическое восприятие не удовлетворено азиатским разрезом глаз. А кому-то покажется уродливой и опасной светлая кожа, конопатость и рыжие волосы.
Этот порочный круг будет нерушим, пока жив человек, созданный им мир и пронзающие этот мир мемотические связи, столь же полезные для мгновенного насыщения информацей, сколь опасные для гипнотизирования меркантильными идеями…
Алексу очень страшно. Особенно — смотреть в глаза человеку, пусть даже мёртвому, — не обременённому проблемами выживания. Тому, кто имел всё, что мог себе позволить, и при этом — оставаясь сильным, если не сказать — всесильным, до последнего погряз в липком болоте плебейской ненависти и неприязни…
Дубинин на экране откидывается на спинку кресла. Не глядя подхватывает стакан и одним глотком допивает жидкий янтарь. Пожимает плечами, будто дальнейшее развитие мысли кажется ему донельзя очевидным. И говорит, продолжая забивать в душу Бельмондо зазубренные шпильки отвращения:
— В нашу страну продолжает кочевать стадо. Тупое, грязное, примитивное. Стадо зверей, которым здесь не место. «Некому будет выгребать дерьмо!», заохают либералы? «Белые люди не захотят выполнять грязную работу!», запричитают толерантные защитники прав человека? Чушь. Ещё немного, и всю подённую работу станут выполнять механизмы. Верные слуги белого человека: умного, воспитанного, образованного и верующего в Бога. А это значит, что в будущем нет места ни одному из этих проклятых монголоидов, приезжающих в мой Посад с одной целью — упиваться свободой, которую они часто путают с анархией. Грабить, толкать дурь, насиловать славянок и выкачивать деньги.