Далее свидетелями обвинения пошли мелкие чиновники Асандра, что слышали, будто золото их господину доставили финикийцы. Их показания логограф тут же разнес в пух и прах, отнеся все к косвенным уликам, не указывающим именно на Магона.

После этого банкир совсем воспрял духом и, наверное, впервые с того дня, как вступил на землю Гераклеи, поверил, что сможет выйти сухим из воды. Вот тогда прокурор и вызвал свидетелем переводчика Тириама, который не просто принимал золото и видел в лицо Магона, но и переводил его слова.

После его показаний зал угрожающе-возмущённо зашумел, а Магон отчаянно заозирался вокруг, понимая, что ставка на отрицание вины не сыграла и его голова уже почти лежит на плахе.

Судья призвал всех к молчанию и, сурово посмотрев на Магона, напомнил тому, что ложь под присягой — тяжкое преступление. Логограф тут же нагнулся к банкиру и что-то быстро-быстро зашептал ему на ухо.

У меня нет сомнений, в чём тот сейчас убеждает финикийца. Любой более-менее толковый адвокат в такой ситуации посоветует своему подзащитному признаться и попытаться свалить всю вину на заказчика сделки. Что, собственно, и происходит.

Буквально через минуту логограф запросил у судьи слова и объявил, что его подзащитный хочет сделать признание. Зал с интересом затих, а Магон вышел на шаг вперёд.

— Да простит меня Великий царь, ибо не со зла я сделал сие, а под давлением непреодолимой силы. На сей чудовищный проступок толкнул меня могущественный правитель Египта, Птолемей Сотер.

Он выдохнул, переводя дух, и в этот момент застывшую тишину в зале разорвал яростный крик:

— Врёшь, финикийский пёс! Как смеешь ты, ничтожество, возводить напраслину на моего отца!

Банкир тут же сложился в глубоком поклоне, а я перевожу осуждающий взгляд на Эйрену.

— Не подобает царице вести себя подобным образом, — шепчу ей на ухо, но она взрывается еще больше.

— Не подобает мне, дочери своего великого отца, выслушивать оскорбления в его адрес! — Она вскочила с трона и ожгла меня яростным взглядом. — Не подобает тебе, муж мой, позволять оскорблять жену свою, да еще в присутствии стольких людей!

«Не казни, а прощения заслуживают они, ибо не ведают, что творят!» — с ироничным настроем бормочу про себя, а вслух же бросаю Эйрене негромко, но предельно жестко:

— Сядь немедленно и не позорься! Иначе прикажу вывести из зала.

Вместо ответа в меня летит еще одна молния из яростных карих глаз, и, нагнувшись, Эйрена шипит мне в самое ухо:

— Не беспокойся, Великий царь! Я сама уйду!

Гордо вскинув голову и ни на кого не глядя, она бросилась к заднему выходу, ведущему к внутренним переходам.