Во взгляде Далины в этот момент появилась какая-то фанатичная упёртость.
— Всё равно! Не утопилась, так повешусь, но замуж за него не пойду.
— За него — это за кого? — пытаюсь за внешним спокойствием скрыть мгновенно вспыхнувшее раздражение: кто это лезет не в своё дело!
Девушка тоже подуспокоилась, и истерика у неё перешла в фазу агрессивного сарказма:
— Не прикидывайся! А то, ты не знаешь⁈
«Пожалуй, тут она права. — нахожу, что её недоверие вполне обосновано. — Действительно, трудно поверить, что кто-то решил разыграть такую карту, как дочь Антигона, без моего ведома».
Теперь, кроме затаённого раздражения, появился ещё и интерес.
«Кто-то по недомыслию лезет мне поперёк, или это осмысленная игра с ещё не понятным мне интересом?»
Глава 23
Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, 29 сентября 313 года до н. э
Все более и более эмоционально Далина рассказывает мне занятную историю. Оказывается, мой милый дядюшка Шираз приехал не просто поздравить племянника с бракосочетанием, а с куда более далеко идущими планами. Даже не своими, а «моей обожаемой мамочки»!
Так, всего пару дней назад Барсина в свойственной ей безапелляционной манере оповестила Далину о том, что нашла ей мужа. На ответ девушки, что замуж она пока не собирается, та грубо заявила: «Твоего мнения никто не спрашивает!»
Вчера Далине показали жениха, и им оказался шестидесятипятилетний старший брат Барсины Шираз. Девушка уперлась и отказалась наотрез, но это «мамочку», конечно же, не остановило, ведь ее желаний когда-то тоже никто не спрашивал. Категоричный отказ Далины только разозлил Барсину, и она приказала попросту запереть глупую девицу в доме, дабы та не выкинула какой-нибудь дурости.
Сегодня ночью Далине удалось сбежать, но этот акт отчаяния ничего не решал. Она понимала, что укрыться ей негде и ее все равно рано или поздно найдут. От безысходности и, не видя иного выхода, она решила покончить с собой. К счастью для нее, а может и нет, в этот момент вмешалось провидение в моем лице.
Пока девушка с мокрыми от слез глазами повествует мне о своих злоключениях, я рассматриваю ее лицо и думаю о том, что не хочу никому ее отдавать. Ни старому Ширазу, ни кому другому! И дело тут не в сострадании, не в гуманизме и даже не в восстановлении справедливости, а в том типе жадности, который люди, по свойственной им привычке оправдывать высокими словами свои же эгоистические поступки, назвали любовью.
«Сознайся, ты просто хочешь оставить ее себе, — без всякого такта вывожу самого себя на чистую воду. — Будь это кто другая, тебе было бы плевать, а на эту, говоря языком твоей молодости, ты просто запал!»