Со своего походного кресла я смотрю на людей, стоящих передо мной на коленях. Синяки и ссадины на грязных телах. У трех женщин еще висят на плечах остатки рваных хитонов, а остальные шестеро мужчин вообще голые. Знаю, их раздели не по злобе, просто, как я уже говорил, любая тряпка в этом мире имеет ценность, даже рваная и грязная.

Вид этих людей вызывает жалость, ведь я не чудовище, а принес разорение и гибель целому городу. Это нелегко принять, но я уже давно и четко осознал: стоит позволить состраданию и жалости взять верх, как дальнейшее пребывание на троне станет невозможным.

«Если целесообразность в твоей душе не может справиться с жалостью, — сказал я когда-то сам себе, — то снимай с головы эту чертову корону и не мучайся. Не строй дурацких грандиозных планов, а сразу уходи в пустыню, подальше от дерьмового человеческого мира. Живи там отшельником и в голодных обмороках общайся с богами. Только так ты избавишься от жестокости этого мира и от своей беспомощности хоть что-нибудь изменить. А ежели у тебя еще хватает духу бороться, ежели ты еще собираешься строить Великое царство, то тебе надо вырвать из себя все принципы, на которых тебя воспитывали родители и школа, вырвать само понятие гуманизма, ценности человеческой жизни и оставить в сердце лишь голую и бездушную целесообразность. Прими и пойми этот мир таким, каков он есть, прежде чем браться за его перестройку! Ибо царство земное стоит на крови и страданиях людских!»

Я знаю, что передо мной не простые жители Амисоса, а его бывшая элита. Знаю также, что две из трех женщин — это жены царя Ариарата.

«Наверное, вон те, что помоложе», — делаю про себя такое предположение, потому как никто не удосужился до сих пор это выяснить. Я приказал, чтобы семью царя и его ближайших сановников привели ко мне, вот и привели…

«Ты же не говорил их не трогать и не насиловать, — со злой иронией констатирую, что бедственное состояние этих людей на моей совести. — А с другой стороны, разве не должны власть имущие испытать на своей шкуре весь ужас того, к чему приводит их бездумная политика?»

Останавливаю взгляд на седом, дородном мужчине, что, не поднимая глаз, уткнулся лицом в землю.

— Ты, подойди! — маню его пальцем, и он ползет ко мне на коленях.

Раздраженно бросаю Арете:

— Подними его!

Та, не церемонясь, хватает бедолагу за волосы и рывком ставит на ноги. Теперь я вижу здоровенный желто-синий синяк под его правым глазом и кровоподтеки по всему телу. Видно, что мужику досталось изрядно.

Он не поднимает головы, боясь встретиться со мной взглядом, и я коротко бросаю: