Киоском около популярного «Кафе Никола» заведовал большой грубиян, неприветливый с любым покупателем, независимо от его национальной или политической принадлежности — на фоне неприязни к человечеству в целом его не заботили подобные мелочи. Но он где-то умудрялся добывать «Дер Ангрифф», разухабистое немецкое издание, пропитанное антисемитизмом, которое с садистской иронией заявляло, что служит «борьбе притесняемых против гнета». Ава очень скоро перестала проглядывать это издание в поисках интересной информации и не завидовала тем, кому приходится вычитывать подобные лживые статьи в поисках ключей к нацистской военной тактике.

Ава поблагодарила владельца киоска, который что-то проворчал в ответ, и вышла обратно на улицу сквозь дверной проем, окаймленный прелестными сине-белыми изразцами, принадлежавшими, судя по всему, к другому столетию. На улице уже стояли вынесенные из кафе столы и стулья, и на них, в теплых солнечных лучах и опаловом полупрозрачном сигаретном дыму, уже вальяжно восседали посетители обоих полов. Хотя Ава провела в Лиссабоне неполный месяц, она уже легко отличала беженцев от местных жителей и даже могла понять, на какой стадии своих злоключений они находились.

Те, кто только что приехал, сидели неестественно прямо, настороженно, постоянно озираясь. Позже, затянутые в водоворот ожидания, они смирялись с неизбежным и встречали нескончаемую вереницу дней в расслабленных позах. И, наконец, немногие, кому повезло — кому одобрили визы и кто смог достать билеты, — с трудом могли усидеть на месте и постоянно барабанили пальцами от нетерпения, отмечая в календаре ползущие, как улитка, дни, оставшиеся до отплытия.

Только вот корабль мог и не прийти.

Когда Ава, скрепя сердце, согласилась на перелет через Атлантику, она еще не понимала, как ей повезло. Чтобы покинуть Лиссабон, требовалась такая сумма, что даже состоятельные беженцы не всегда могли ее выплатить.

Но невзирая на то, по какому из кругов ада судьба вела каждого из них в данный момент, пережитые испытания отразились на всех беженцах. Они читались в том, как ввалились щеки, какими тонкими и хрупкими казались их тела; в том, какими тихими и серьезными были их дети, ставшие свидетелями событий, вообще не предназначенных для людских глаз; в их одежде — или слишком нарядной у тех, кто собирался отъезжать, или поношенной, но чистой, потому что это был единственный комплект, и его стирали каждый день. Даже украшения на женщинах красноречиво говорили о том, через что им пришлось пройти, — ожерелья и бусы, слишком тяжелые для тонких шей, браслеты, свободно болтающиеся на костлявых запястьях, серьги с самоцветами, оттягивающие мочки ушей.