Как она не разглядела глубины его отчаяния? Как он умудрился утаить от нее, какая острая его терзает тоска?
Комната поплыла у Авы перед глазами.
— Ава, — произнес Итан, возникая рядом и кладя теплую руку ей на плечо. Она взглянула на него, но горло у нее сжало так, что слова не шли. Итан протянул ей пачку бумаг, сверху лежал экземпляр «Комба». Ава яростно затрясла головой — нет, она не может принять этот последний акт самоотверженности Отто.
— Тут есть кое-что еще. — Итан перебрал пачку, найдя письмо от Петры, а потом еще один конверт, на котором аккуратными буквами было выведено имя Авы.
— Что это?
Итан протянул ей стопку. В довольно пухлом конверте явно лежало несколько сложенных листов бумаги.
— Кажется… — Он прочистил горло. — Кажется, Отто написал историю своей жизни и хотел, чтобы ты ее прочитала и сохранила.
Глава восемнадцатая Элейн
Элейн сидела, напряженно выпрямившись, на заднем сиденье «ситроена», который рассекал завесу дождя. Офицер и юный солдат сидели впереди и переговаривались по-немецки, так что Элейн их не понимала, но уловила одно знакомое слово, от звука которого кровь застыла у нее в жилах: Монлюк. Каким-то чудом она сохранила внешнее спокойствие, хотя внутри у нее закручивался водоворот ужаса, беспокойства и сомнений. Если немцы нашли стопку газет под гнилым ящиком, если проговорятся арестованные, если обнаружится, что ее удостоверение — подделка, ей вряд ли удастся выйти обратно на свободу.
Насколько она сама могла судить, ее удостоверение выглядело в точности как официально выдаваемые документы, но до сих пор его не подвергали скрупулезному анализу. Выдержит ли оно проверку?
Машина остановилась, и Элейн выдернули с заднего сиденья в гущу потопа. Дождь хлестал со всех сторон и мгновенно ослепил ее. Офицер толкнул ее в сторону какого-то маленького строения, лающим голосом отдавая приказы, которых она не понимала. Сумочку вырвали у нее из рук, из нее выудили удостоверение. Хорошо, что корзинку с предательским двойным дном Элейн уронила там, где ее арестовали.
Но, даже пошатываясь под порывами ветра, она хотя бы отчасти сохраняла спокойствие и энергично протестовала против такого обращения, заявляя, что она невиновна, что она — простая домохозяйка, которая ходила навестить подругу. И пусть никто не дал себе труда как-то отреагировать на ее слова, Элейн продолжала жаловаться.
Ее удостоверение отложили в сторону, не проявив никакого интереса, и она вздохнула с облегчением. Потом ее снова толкнули вперед, в очередную дверь, и снова под ливень. Взвыла сирена, да так внезапно, что Элейн передернуло, и ее, застывшую от неожиданности, мокрую и озябшую, испуганную сильнее, чем она была готова признаться, схватили за плечи поверх пальто и наполовину втащили в здание побольше, остановившись в небольшом предбаннике. Мокрое платье облепило ей ноги, а ботинки стали раза в два тяжелее. Ледяной поток воздуха продувал каморку насквозь, и Элейн мгновенно покрылась гусиной кожей. Офицер передал ее постовому так бесстрастно, словно вручил посылку.