Только когда тишина снова окутала их, словно одеялом, Джеймс отстранился с кривой улыбкой.
— Смею заявить, что вы спасли нас.
— Это Байрон? — попыталась Ава угадать автора стихов, которые Джеймс произнес с таким чувством.
— Перси Биши Шелли, — мягко ответил он. — Из «Философии любви». Впрочем, если вы неравнодушны к Байрону, у меня есть к вам предложение.
Аве следовало бы отказаться, но Джеймс заинтриговал ее.
— Пожалуй, с удовольствием соглашусь.
Улыбка Джеймса стала еще шире.
— Удовольствие будет обоюдным.
Он предложил ей руку, и на этот раз Ава приняла ее и позволила вывести себя из Алфамы и прочь (как она надеялась) от бдительного ока ПНЗГ.
Хотя с чего бы полиция, которая оставила ее в покое через неделю после ее приезда в Лиссабон, вдруг снова проявила бдительность, стало для Авы загадкой. Но она не могла отделаться от подозрения, что в произошедшем замешан Лукас.
Глава двенадцатая Элейн
Управлять ручным печатным станком оказалось не в пример сложнее, чем просто крутить ручку и качать ножной привод «Минервы». Следовало аккуратно сбрызнуть плоский тарельчатый питатель; затем положить и откалибровать лист бумаги четко под печатной формой; сделав оттиск, направить его на транспортную ленту, заменив чистым листом. Для исполнения этого сложного танца требовались внимание и сосредоточенность.
Поначалу движения у Элейн выходили медленными и неуклюжими, лист ложился слегка наискось, оттиск получался то слишком жирный, с кляксами, то едва различимый. Но она упрямо пыталась снова и снова, и через несколько месяцев ее тело выработало нужный ритм, руки и ноги двигались отработанно, словно в вальсе, без участия головы.
После того как она освоилась с ручным станком, Марсель начал учить ее обращаться с автоматическим, чтобы подменять его на время отлучек. Но огромная махина излучала, на взгляд Элейн, холодную отстраненность, по сравнению с которой ловкая и компактная «Минерва» казалась старинным другом.
Не раз случалось так, что день перетекал в ночь, наступал комендантский час, и возвращаться в дом Манон было нельзя. Но, пусть и уставшая от тяжелой работы (которая ей временами даже снилась), Элейн не жаловалась, наоборот — она с радостью встречала новый день и возможность умножить силу печатных слов, возможность быть частью большого общего дела. Ее не заботило, что спать приходилось в маленькой импровизированной спальне, устроенной в конторском помещении. Единственное, что ей досаждало — это тишина, которая наступала после того, как все машины останавливались, когда каждый скрип и шорох вызывал в воображении пугающие картины.