— Я домохозяйка… — начала Элейн, но острая, как нож, улыбка брюнетки пресекла эту жалкую попытку.

— Как и все мы.

Маленькая дверца около пола открылась, и внутрь пихнули поднос, так грубо, что водянистый суп едва не выплеснулся из миски, а кусок заплесневелого хлеба перекатился через бортик и упал на пол. Такой порции не хватило бы и одному человеку, не говоря о троих. Сокамерницы впились в Элейн взглядами, но та покачала головой — они нуждались в пище явно больше, чем она. Руки у них тряслись, пока они ели, скорее выхватывая еду, чем передавая друг другу. Жадно выхлебав суп, они принялись вылизывать оставшиеся капли. Они напоминали не людей, а оголодавших животных.

Именно до такого уровня нацисты низвели их с помощью голода — до уровня примитивных, ведомых одними инстинктами существ. Неужели и Жозеф стал таким же?

Тупая боль в груди Элейн переплавилась в гнев и ненависть к нацистам за все, что она украли — жизнь, работу, любовь, человечность. Все это французы потеряли, оказавшись под безжалостной оккупацией. И Элейн тоже все потеряла.

После мерзкой трапезы прошло еще немного времени, раздался щелчок, и освещение погасло, оставив женщин в удушающей темноте.

— Пора спать, домохозяйка, — произнесла брюнетка уже без прежней злобы в голосе. Возможно, отказавшись от своей жалкой доли ужина, Элейн удалось завоевать у сокамерниц немного расположения.

— Где? — прошептала она. В бетонной камере не было кроватей, да и в длину места едва хватало, чтобы лечь, вытянувшись. Чтобы уместиться всем троим, им пришлось прижаться друг к другу, согнув ноги в коленях.

— По сравнению с мужчинами, у нас тут номер люкс, домохозяйка, — тихо сказала Коллетт. — Их иногда в такую камеру заталкивают вдевятером.

У Элейн голова пошла кругом от попыток представить, как в камере такого размера можно стоять вдевятером, не говоря уж о том, чтобы лежать.

— И как же они спят? — наконец спросила она.

— Посменно.

Тело сзади дарило немного тепла, и пиджак, который, к счастью, у Элейн не отобрали, служил хоть какой-то прослойкой между ее торчащими бедренными костями и неумолимым полом. Но ей было не до отдыха. И она не могла сомкнуть глаз не из-за голода, терзающего ее внутренности, не из-за надоедливых насекомых, ползающих по телу, и даже не из-за постоянного воя сирены, а потому что лицом к лицу столкнулась с условиями, в которых в Монлюке жил Жозеф.

В коридоре гуляло зловещее эхо всхлипываний и рыданий, Элейн лежала одинокая, отчаявшаяся, и тем не менее ощущала едва появившуюся ниточку, еще крепче связавшую ее с мужем. И как же она обрадовалась, вспоминая, как не раз ложилась спать голодной, чтобы послать ему лишнюю корку хлеба или скрюченную брюкву или даже яйцо — если, конечно, это угощение доходило до адресата. Но она не могла позволить себе сомневаться, иначе ее накрывало такое черное отчаяние, такая боль, что она с трудом могла вздохнуть.