Она задохнулась. Резко, со свистом втянула воздух, словно я только что ударила её под дых.

— Ты догадывалась, — медленно, по слогам повторила она. — Ты видела, что твоя дочь влюбляется в собственногобрата … и ты молчала⁈

— Я думала, что это просто симпатия! Что это подростковое, что это пройдет!

— Симпатия⁈ — Киана рванулась вперед, опасно кренясь на ступенях, её лицо исказилось от дикой, необузданной ярости. — Симпатия, мама⁈ Я же почти… почти влюби…

Она резко, с силой прикусила губу, глотая это слово, как битое стекло. Из прокушенной губы тут же выступила капля крови.

— Нет, — забормотала она, лихорадочно качая головой. — Нет, нет, нет. Этого не может быть. Это какой-то больной бред.

Она отпустила перила и вцепилась пальцами в свои волосы, с остервенением оттягивая пряди у корней, словно пытаясь физической болью заглушить ту, что сейчас разрывала ей мозг.

— Киана… — я сделала робкий шаг вверх по ступеням.

— Не подходи! — взвизгнула она, отшатываясь так резко, что едва не упала на спину. — Ты не моя мать! Моя мама, женщина, которая меня вырастила, никогда бы так со мной не поступила!

Слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать, наконец прорвали плотину. Они хлынули по ее щекам сплошным потоком, оставляя блестящие, влажные дорожки. Киана смотрела на меня, и в ее взгляде билась предсмертная агония всего, во что она верила. Она верила моим словам — потому что я была ее матерью. И именно поэтому она так отчаянно пыталась отрицать реальность.

— Ты лжешь, — прошептала она сломанным, детским голосом. — Скажи мне, что ты лжешь, мам. Пожалуйста.

Я молчала. Я просто смотрела на нее глазами, полными слез, позволяя тишине стать моим приговором.

Секунда. Две. Три.

Что-то окончательно треснуло в ней. Какой-то невидимый стержень с громким хрустом сломался пополам. Киана издала сдавленный, животный всхлип, развернулась и, спотыкаясь на каждой ступеньке, побежала наверх.

Я не стала ее окликать. Я слушала, как ее тяжелые, панические шаги разносятся по второму этажу. А затем раздался оглушительный грохот захлопнувшейся двери.

И наступила тишина. Мертвая. Звенящая.

Я стояла на месте еще около минуты, прислушиваясь к пустоте огромного дома. А затем мои колени просто подогнулись. Я медленно, тяжело опустилась прямо на полированные ступени лестницы.

Маска разбитой горем матери, исповедующейся в своих старых, грязных грехах, начала сползать с моего лица. Она слезала кусками, как омертвевшая кожа, оставляя после себя лишь безграничную, смертельную, вымораживающую усталость. Мои плечи опустились. Дрожь в руках чудесным образом исчезла, уступив место пугающему, железобетонному спокойствию.