— Элеонора Аркадьевна удивительная женщина, — сказала Арина.

— Да. Но знаешь, что самое сложное? Она никогда не позволяла себе быть слабой. Ни разу. Я ни разу не видел, чтобы она плакала. Даже когда было трудно. Даже когда у Марины была температура сорок, а денег не хватало на врача. Она просто стискивала зубы и решала проблемы. Я думаю, поэтому она стала такой жесткой. Это ее броня.

— А ты? — спросила Арина. — Ты тоже носишь броню?

— Раньше носил, — признался он — Но потом понял: броня не защищает. Это тюрьма. И я начал ее снимать. Медленно. Сначала с Мариной. Потом с друзьями. А теперь...

— А теперь?

— А теперь с тобой, — он остановился и посмотрел ей в глаза — С тобой я вообще без брони. Голый. Уязвимый. И мне страшно. Но это хороший страх. Как перед прыжком в воду. Знаешь, что будет холодно, но все равно прыгаешь.

Арина молчала. Она думала о том, что он только что сказал, и о том, что сама чувствовала то же самое. Что любовь это не только сердечки на кофе и коктейли с огнем. Это еще и страх. И доверие. И готовность снимать броню, слой за слоем, даже если это больно.

— У меня тоже была броня, — сказала она — После Глеба. Я думала: все мужчины одинаковые. Думала: лучше быть одной, чем с тем, кто не ценит. Думала: мой магазин моя крепость. А потом пришел ты.

— С лилией, мать ее, восковолистной, — закончил он.

— С лилией, — она улыбнулась — И с круассанами. И сбил все мои укрепления.

— Я стратег, — скромно сказал он.

— Ты словно таран, — поправила она — Просто очень вежливый таран.

Он рассмеялся, и она тоже. Они стояли посреди пустого бара, обнимая друг друга, и смеялись, и это был самый лучший смех в ее жизни. Легкий, свободный, без брони.

— Арина, — сказал он, отсмеявшись, и его голос вдруг стал очень серьезным.

— М?

— Я тебя люблю.

Она замерла. Слова повисли в воздухе. Простые, ясные, как звон бокала. Он смотрел на нее и ждал. Не давил, не торопил. Просто ждал.

— Я знаю, что мы знакомы не так давно, — продолжил он — И знаю, что у нас обоих были причины не торопиться. Но я не хочу держать это в себе. Это слишком большое, чтобы держать внутри. Я люблю тебя. И если ты пока не готова ответить, то ничего страшного. Я подожду.

— Дэн...

— Правда. Я подожду. Ты стоишь того.

Она смотрела на него. На его глаза цвета крепкого чая, на его растрепанный пучок, из которого выбилась прядь, на его губы, которые только что произнесли три слова, перевернувшие все внутри нее. И она поняла, что ответ у нее уже есть. И был, наверное, с того самого дня, когда он впервые положил свою руку поверх ее, чтобы научить темперовать кофе.