— Гражина — искусная отравительница, — тепло улыбаясь подруге, пояснил бандит. — Но своих она не трогает, так что ешь и пей спокойно.

В первую секунду я еще думала, не вскочить ли из-за стола и не сбежать ли без оглядки. Но за последние дни предел удивления и страха был пройден, так что я взяла ложку и принялась с аппетитом уплетать похлебку.

После плотного ужина Гражина провела меня в купальню и дала бадью, в которой можно было постирать одежду. К счастью, саквояж не пострадал, и у меня нашлась смена белья и чистое платье. С утра все тело болело, и голова казалась неподъемной. Казимеж ушел разузнать новости, а Гражина напоила укрепляющим отваром. Памятуя о профессии женщины, я вознесла безмолвную молитву Милосердной Деве, но питье приняла без вопросов. Меня вновь сморил крепкий сон.

Второй раз я проснулась под вечер. Гражина зашла проведать и принесла высохшие вещи. Я поблагодарила хозяйку и сладко потянулась на постели. Женщина остановилась в дверях, наблюдая за мной, а затем подошла и села на край кровати.

— Знаешь, я понимаю, почему Казимеж не стал тебя убивать.

Я нервно сглотнула, поняв, что рано расслабилась. Гражина проследила за движением моего горла и коснулась его кончиками пальцев.

«Только бы не принялась душить!»

Но вместо того, чтобы стиснуть его, женщина чуть надавила и медленно провела от подбородка до края сорочки. Ее пальцы переместились на тонкую ткань, прошлись вдоль грудины и сдвинулись вбок. Теплая ладонь обхватила мою грудь и легонько сжала. Сердце оборвалось.

Вспышкой пришли воспоминания. Гортензия разбудила меня под утро, раньше, чем следовало — на самой заре. В эту летнюю пор нам предписывалось вставать и ложиться позже обычного из-за обработки целебных растений. Их полагалось растирать на закате, а затем проделывать еще массу манипуляций, чтобы сохранить ценные свойства.

Но подруга подняла меня чуть свет и приложила палец к губам, пресекая возражения. Гортензия жестами велела мне избавиться от белья, на ней тоже была одна лишь ночная сорочка. Моя, в ту пору еще не до конца оформившаяся, грудь затвердела, пальцы на ногах поджались. Она распустила нам волосы и, ухватив за руку, повела по пустым коридорам. Гулкими переходами, дрожа от утреннего холода, мы выскочили на узкую галерею, выходящую на задний двор монастыря.

Там, посреди внутренней площадки, спиной к нам стоял молодой трудник. Его торс был обнажен, штаны чуть приспущены на талии и закатаны до колен на ногах. Я помню, как кровь устремилась мне в голову, как зашумело в ушах. Юноша поднял топор, бугры мышц под его загорелой кожей перекатились. Гортензия вцепилась мне в руку мертвой хваткой. Тяжелый колун пошел вниз, мелкие капельки пота блеснули на вожделенной спине. Я вздрогнула.