Я не помню, когда уснула, но помню, как проснулась.

Свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы – серый, зимний, с лёгкой голубизной.

Егор спал рядом. Я повернула голову и замерла, боясь дышать. Боясь спугнуть этот момент.

Он лежал на спине, одна рука под подушкой, вторая – на моём бедре. Даже во сне его пальцы сжимали мою кожу, будто он боялся, что я исчезну. Грудь мерно поднималась и опускалась. Губы чуть приоткрыты. Между бровей – лёгкая складка, которая никогда не исчезала до конца. Даже во сне он о чём-то думал, был сосредоточен.

Я смотрела на него и не узнавала. И одновременно узнавала до мельчайших деталей.

Вот эта родинка на левой ключице. Я целовала её тысячи раз. Вот этот шрам – с охоты. Он поехал с друзьями, полез куда-то и напоролся на торчащую ветку.

Вернулся весь в бинтах, я рыдала, а он успокаивал: «Алин, ну чего ты, я же железобетонный, меня ничем не пробьёшь».

Вот эти руки. Сильные, с выступающими венами, с мозолями на ладонях. Руки, которые строили этот дом. Клали кирпичи, пилили доски, вкручивали розетки. Я приезжала на стройку с бутербродами и термосом, садилась на какую-нибудь коробку и смотрела, как он работает. В какой-то момент он подходил, брал моё лицо в эти свои ладони – чуть пахнущие деревом и железом, – и целовал. Прямо там, посреди стройки.

– Ты чего? – спрашивала я смеясь.

– Заряжаюсь, – отвечал он серьёзно. – Без тебя батарейка садится.

Господи. Как мы могли это потерять?

Я помню нашу первую ночь в этом доме. Мы въехали, когда ещё не всё было готово, но нам было плевать. Расстелили матрас на полу в спальне, поставили бутылку вина и всю ночь занимались любовью и мечтали.

– Это наш дом, Алин, – сказал Егор тогда. – Я построил его для нас.

– Для нас, – повторила я, и в этих словах было столько смысла.

А потом... Потом что-то пошло не так. Я не знаю точно, когда именно мы начали терять друг друга. Может, когда я стала чаще задерживаться на репетициях. Может, когда он перестал спрашивать, как прошёл день. Может, когда мы научились молчать в одной комнате, не чувствуя этого молчания.

Я хотела известности, он хотел детей.

Я рвалась в Москву. Он строил бизнес здесь.

Я говорила о самореализации. Он говорил о доме и наследниках.

Мы говорили на разных языках.

И однажды я ушла.

Собрала чемодан, вызвала такси и уехала в аэропорт. С чувством, что совершаю единственно правильный поступок. С ощущением, что задыхаюсь.

А теперь я лежу рядом с ним и понимаю: за эти четыре года я так и не смогла ничего почувствовать по-настоящему. Только здесь. Только с ним.

Егор пошевелился во сне. Его рука скользнула с моего бедра выше, на талию, и притянула меня ближе. Он что-то пробормотал неразборчиво – кажется, моё имя.