Потом его губы поползли ниже. По отяжелевшей груди, по трепещущему животу. Я лежала, зажмурившись, чувствуя, как плавлюсь и горю в его руках.

Его дыхание там, где я уже была вся мокрая для него, пульсирующая, открытая. Первое прикосновение языка было не лаской, а ударом молнии. Чистым, ослепляющим электричеством. Я вскрикнула, вдавив голову в подушку. Он действовал с методичной, безжалостной точностью.

Я рыдала от наслаждения, сжимая простыни, бесстыже разводя свои ноги всё шире, подаваясь навстречу его губам и языку.

Затем пауза и властный шёпот: «На колени».

Я повиновалась, движимая невыносимым возбуждением. Встала на четвереньки, чувствуя, как воздух касается влажной, разгорячённой кожи, как я обнажена и уязвима.

И тогда его пальцы вплелись в мои волосы, собрав их в кулак, оттянув голову назад. Это был жест абсолютной власти. Я была открыта ему, подчинена, и хотела только одного – чтобы он поскорее вогнал в меня свой член.

Первое проникновение заставило меня взвыть. От первичного шока, от долгожданной наполненности.

Егор вошёл не сразу, а медленно, дразня, растягивая этот момент вхождения, заставляя прочувствовать каждый его миллиметр упругими стеночками.

А потом потом началось. Волков долбил меня так, будто хотел вколотить в матрас. Он мне мстил. Хотел наказать своим членом.

– Тебе нравится, Алина? – прохрипел он в такт движениям, и его голос вибрировал у меня в затылке. – Признайся, что тебе плевать на дом, что ты просто хотела, чтобы я тебя хорошенько выебал? Признайся, что у тебя давно не было нормального мужика?

Но я уже не могла говорить. Оргазм накрыл меня с такой силой, что пальцы на ногах подогнулись.

– Ах! Боже! – завопила я и...

Проснулась.

Сердце колотилось дико, неистово, будто я не лежала в постели, а мчалась на всех парах от чего-то или к чему-то. Дыхание было рваным, в горле стоял ком. Кожа горела, будто по ней провели наждаком, а между ног пульсировало, было влажно, горячо, стыдно до головокружения и тошноты. Я сжала бёдра, пытаясь задавить это наваждение, зажмурилась, но перед глазами всё равно продолжал стоять не образ, а ощущение: вес его тела, запах, тугая наполненность.

Это был сон. Всего лишь сон, слава тебе, господи!

Я повернулась набок, поправила мокрые трусы и впервые за долгое время испугалась не холодности Егора, не сложностей раздела имущества, а себя. Этой тёмной, отзывчивой, жаждущей части себя, которая дремала все эти годы и проснулась от одного его присутствия.

Потому что, если тело помнит с такой чудовищной, унизительной точностью Если оно отзывается на призрак прикосновения как на реальность Значит, прошлое – не тень, а спящий вулкан.