Но через день была на больничном посту как штык, а вместе с ней были мандарины, лоточки с бульоном и лейтенант Воробьёв, который формально приходил «дорабатывать протоколы со свидетельницей», а фактически сидел с этой свидетельницей в больничном буфете по два часа, начисто забыв про протоколы. После пережитого на складе Соня несколько недель вздрагивала от гулких звуков и спала со светом, и как-то само вышло, что о своих переживаниях Соня рассказывала не Мире, щадя состояние подруги, а этому молоденькому лейтенанту. Тот внимательно слушал, и в отличии от фильмов, не искал в её рассказе никаких несостыковок, что было для молодого человека явным признанием в своих серьёзных намерениях.

А потом Мира рассказала Соне всю правду, всю, что вспомнила, и подруга восприняла всё довольно спокойно.

– Знаешь, это многое объясняет, – ответила она с улыбкой– Твоя тяга к надгробиям, твоё философское отношение к смерти… Тысяча лет практики, оказывается. – И добавила, ткнув в сторону Финиса ложкой, – А вас, молодой человек неопределённого возраста, я предупреждаю, если вы обидите её…то будете иметь дело со мной.

– Не сомневаюсь, – серьёзно ответил Финис, и это было самое человеческое, что Мира от него слышала.

***

В конце февраля, когда Мира уже вышла из больницы и потихоньку возвращалась к работе, у них с Финисом появилась своя первая традиция в этой жизни. По вечерам, когда мастерская закрывалась, они садились за стол, с чаем и сладким, он доставал толстенькую тетрадь в клетку, уже на целых девяносто шесть листов, а не двенадцать. Он купил её себе сам, на первые заработанные деньги. И Мира разлив чай по чашкам пересказывала ему их первую жизнь.

– Я делаю слепок со своей памяти, – как-то объяснила Мира Соне, когда подруга застала их за этим занятием в мастерской и подняла бровь. – Это моя профессия, между прочим. Форма, отливка. Просто материал непривычный

Мира рассказывала так, как умела, деталями, как учила записывать её сны психолог. Запах мокрого известняка в мастерской у реки. Скрип третьей ступени. Как он стоял у стены, «у тебя очень громкая тишина», говорила я тебе, и ты потом полгода старался стоять потише, и получалось ещё громче. Как ты принёс мне зимой фрукты и не смог объяснить откуда, и весь город решил, что у меня жених помышляет разбоем в южных землях.

Финис слушал, записывал и смеялся, будто бы она читала ему книгу ни про них, а про каких-то других чужих людей и сказочных героев.

– Расскажи про огни, – попросил он однажды. – Ты обещала про какие-то огни.

– Это ты мне про них рассказывал. Дважды. Тысячу лет назад на набережной, когда впервые взял меня за руку. И три месяца назад в мансарде над часовой мастерской, в нашу единственную ночь. Про огни, которые зажигали вдоль воды. Я говорила, что это похоже на звёзды, которые просыпаются, наоборот, снизу вверх. А ты говорил, что не понимаешь, что тут красивого. Огни как огни.