«Сиди! — одёрнул Захребетник. — Сто раз сказал: без тебя разберутся».

«Да⁈ А если там вдруг…»

«Если „вдруг“, тем более сиди. Чем ты им поможешь на одной ноге?»

Я сквозь зубы выругался. Дефаж посмотрел на меня недоумённо, собираясь о чём-то спросить, и в этот момент из леса выбежал человек.

Приглядевшись, я распознал в нём обладателя алебарды. Точнее, бывшего обладателя.

Мужик улепётывал из леса сломя голову, а за ним, потрясая алебардой, гнался приземистый бородатый дядька в зелёной фуражке лесника. За плечом у лесника болталось ружьё.

— Я вам покажу — зверей пугать! — разъярённо орал он. — Глухари да куропатки на яйцах сидят, у лисиц да зайцев детёныши только народились, а они тут устроили! Или думаете, что ежели я на денёк уехал кума навестить, то теперь в лесу что хошь, то и твори⁈ У-у, ироды! У-у, покажу я вам!

На помощь мужику, лишившемуся оружия в бою с превосходящими силами, спешили другие ополченцы. Один из них что-то кричал леснику, но тот, охваченный гневом, не слышал.

Рослый молодой крестьянин бежал быстро, и скоро лесник понял, что гонится за ним зря. Он остановился, обернулся и увидел ещё троих ополченцев.

— Ах, вы так! — возмутился он. — Вы вот, значит, как! — Лесник бросил алебарду, скинул с плеча ружьё и принялся заряжать.

Его намерения сомнений не оставляли. Троица бросилась врассыпную, залп никого не задел. Лесник принялся заряжать ружьё снова.

Захребетник ржал, как припадочный.

«Ой, не могу! Вот это я понимаю, природоохрана!»

Я прицелился и ударил по ружью лесникамагией. Бил аккуратно, так чтобы самого дядьку не задеть, а только выбить ружьё, — но не тут-то было. Лесник держал его до того крепко, что не устоял на ногах и вместе с ружьём кубарем покатился по земле.

Теперь Захребетник от смеха уже даже говорить не мог.

— Это кто ещё озорует⁈ — вскочив на ноги, заорал лесник. — Это что за безобразие⁈

Он завертел головой и увидел меня. Пригрозил мне ружьём. Я в ответ подвесил над дорогой шаровую молнию.

Вот теперь лесник открыл рот. До него дошло.

— Успокойтесь, любезный! — крикнул я. — Ваши требования, безусловно, справедливы, но вы, боюсь, не вполне уяснили суть происходящего. Подойдите сюда. Сам я хожу, как видите, не очень хорошо.

Не знаю, что подействовало больше — мой командный тон, костыль или шаровая молния, но лесник послушался.

— Да я же это, ваше благородие, — бухтел на ходу он. — Я-то ничего; да только сколько ж терпеть-то можно? С самой осени — что ни день, то бегают! И добро бы хоть по опушкам, так ведь нет! В самую чащу прутся. Давеча один в волчью яму провалился. Неделю назад другой чуть в болоте не утоп. А вытаскивать их, спрашивается, кто будет? Эдак и спину надорвать недолго. И я тут, между прочим, для того поставлен, чтобы за зверей да деревья отвечать, а не за чужую дурость! Орут, стреляют — никакого на них угомону. Зимой поутихли было, а как снег сошёл, так сызнова принялись. Лесу по весне покой нужен, он сил набирается. С него нынче, окромя хвороста, и взять-то нечего. А они — ишь, прут!