– Дай мне дитя.

Всякое тепло покинуло комнату. Даже потрескивавший рядом огонь казался лишь нарисованным на стене.

– Нет.

Глаза ее были как серые камни в серебряной оплетке.

– Будешь мне перечить?

Воздух загустел. Я почувствовала, что задыхаюсь. На груди Афины сияла знаменитаяэгида – кожаные доспехи, украшенные золотой бахромой. Говорили, что они из кожи титана, которую Афина собственноручно с него сняла и выдубила. И тебя так же буду носить, если не подчинишься и не попросишь пощады, уверял ее сверкающий взгляд. Меня затрясло, язык пересох. Но если я что и знала об этом мире, то только одно: боги не ведают пощады. Я ущипнула себя. Резкая боль меня уравновесила.

– Буду. Хотя едва ли это честный поединок – ты против безоружной нимфы.

– Отдай мне его по доброй воле, и обойдемся без поединка. Я сделаю все быстро, обещаю. Он не будет страдать.

Не слушай врага, сказал мне Одиссей однажды. Посмотри на него. И все поймешь.

Я посмотрела на нее. Вооруженная, в доспехах с ног до головы – шлем, копье, эгида, поножи. Устрашающее зрелище: богиня войны, готовая к битве. Но к чему весь этот арсенал против меня, в жизни не сражавшейся?

Разве только чего-то другого Афина боится, и это что-то словно бы делает ее обнаженной и беззащитной.

Мной двигало чутье, приобретенное за то немалое время, что я прожила в отцовском дворце и с Одиссееммногоумным, знавшим так много хитростей.

– Великая богиня, всю жизнь я слушала истории о твоем могуществе. Поэтому не могу не спросить. Ты не первый день уже хочешь убить моего сына, а он все жив. Как такое может быть?

Она принялась раздуваться, будто кобра, но я не отступала.

– Только одно приходит в голову: тебе не позволяют. Что-то мешает тебе. У мойр свои намерения, и они не дают тебе просто взять и убить его.

Услышав про мойр, Афина сверкнула глазами. Она была богиней противоречия, порожденной блестящим, неустанным разумом Зевса. Если ей что-то запретили, пусть даже и три серые богини, легко она не подчинится. Разберет этот запрет до мельчайших частиц, чтобы как-нибудь сквозь него да просочиться.

– Вот, значит, почему ты действовала так. С помощью ос да падающих горшков. – Я смерила ее взглядом. – Как, должно быть, столь недостойные средства уязвляли твою душу воительницы.

Рука ее на древке копья ослепительно белела.

– Это ничего не меняет. Ребенок должен умереть.

– И умрет, лет через сто.

– Скажи, сколько, по-твоему, твои чары продержатся против меня?

– Сколько потребуется.

– Уж больно ты прыткая. – Она шагнула ко мне. Плюмаж из конского волоса со свистом скользнул по потолку. – Ты забыла свое место, нимфа. Я дочь Зевса. На твоего сына мне, может, и нельзя напасть, но насчет тебя мойры ничего не говорят.