Глаза у него были как у Одиссея. Тот же разрез, цвет и даже острота. Но выражение иное: взгляд Одиссея тянулся к тебе, улещивал. А Телемах держал свой взгляд при себе.

– Была в том правда?

Он поднял плечи, уронил.

– Кто скажет? Может, он сам распускал слухи, чтоб нас обидеть. Сообщив матери, что козам нужен особый присмотр, я поселился в пустовавшей лачуге на склоне холма. Пусть отец буйствует и замышляет что угодно – я на это смотреть не хотел. И как мать, съев за весь день кусочек сыра, слепнет за своим станком, смотреть не хотел тоже.

Дрова в очаге догорели. Раскаленные добела головешки покрывались чешуйками пепла.

– В эту безрадостную пору и явился твой сын. Лучезарный, как рассвет, нежный, как спелый плод. Привез с собой какое-то смешное копье и всем нам подарки – серебряные чаши, золото, плащи. Он был красив и надеждами горел, как трескучий костер. Хотелось встряхнуть его. Когда вернется отец, думал я, этот мальчик узнает, что жизнь – не песнь аэда. И он узнал.

Светившая в окно луна поднялась выше, и комнату окутал сумрак. Телемах сидел, сложив руки на коленях.

– Ты хотел помочь ему. Поэтому пришел на берег.

Телемах глядел в потухший очаг.

– Но в помощи моей он не нуждался, как выяснилось.

Я так часто представляла себе Телемаха. Тихим мальчиком, высматривавшим Одиссея, горячим юношей, несущим возмездие через моря и земли. Но он уже стал мужчиной, и голос его звучал сухо и безжизненно. Он был как те гонцы, пробегавшие огромные расстояния с донесениями для царей. Выпалив свою весть, они падали наземь и не поднимались больше.

Не задумываясь, я протянула руку, положила ему на предплечье:

– Ты не то же самое, что твой род. Не дай отцу забрать тебя с собой.

Он посмотрел на мою руку, потом – мне в глаза.

– Ты жалеешь меня. Не нужно. Мой отец лгал о многом, но трусом меня назвал верно. Год за годом я позволял ему быть таким – бесноваться, бить слуг, кричать на мать и весь наш дом обращать в прах. Он велел помочь ему убить женихов, и я это сделал. Потом велел убить всех, кто им помогал, и это я сделал тоже. Потом распорядился, чтобы я собрал всех девушек-рабынь, которые хоть раз ложились с женихами, приказал им вымыть залитый кровью пол, а когда закончат – убил и их тоже.

От этих слов я вздрогнула:

– У девушек выбора не было. Одиссей ведь это знал.

– Одиссей велел разрубить их на куски, как скотину. – Телемах смотрел мне в глаза. – Не веришь?

Я вспомнила тогда не одну историю, а дюжину. Мстить он всегда любил. А тех, кого считал предателями, всегда ненавидел.

– Ты сделал, как он сказал?