– Нет. Вместо этого я их повесил. Нашел двенадцать кусков веревки, завязал двенадцать узлов. – Он вонзал в себя каждое слово будто клинок. – Я никогда не видел этого, но помнил из историй, услышанных в детстве, что женщины обычно вешаются. И думал: так, наверное, правильнее. Лучше бы я взял меч. Никогда не видел такой страшной, затянутой смерти. До конца своих дней не забуду их дергавшихся ног. Доброй ночи, госпожа Цирцея.

Он взял свой нож со стола и вышел.

* * *

Шторм миновал, ночное небо вновь очистилось. Я вышла прогуляться – хотелось ощутить, как промытый ветерок обдувает тело, как мягко сминается под ногой земля, и избавиться от страшных образов дергающихся тел. Над головой плыла моя тетка, но она меня больше не беспокоила. Тетке нравилось наблюдать за любовниками, а я к их числу давно уже не относилась. И может, никогда не буду.

Я представляла лицо Одиссея, убивавшего тех женихов, одного за другим, одного за другим. Я видела, как он разрубает поленья. Одним быстрым движением и сразу на части. Они, наверное, умирали у ног Одиссея, забрызгивая его кровью по колено. А он отмечал, хладнокровно и отстраненно, будто щелкая счетами:готов.

Распалился он потом. Окончив бойню, стоял над недвижными трупами и чувствовал, что нерастраченная ярость переполняет его по-прежнему. Пришлось подкормить ее снова, как дровами подкармливают огонь. Людьми, которые помогали женихам, рабынями, которые ложились с ними, отцами, посмевшими выступить против него. Он не остановился бы, не вмешайся Афина.

Ну а я? До каких пор заполняла бы свой свинарник, не явись Одиссей? Вспомнилось, как однажды ночью он спросил меня насчет свиней.

– Скажи, как ты определяешь, какой человек заслуживает наказания, а какой нет? Как можешь судить наверняка: эта душа гнилая, а эта – добрая? Что, если ошибешься?

Меня в ту ночь подогрели вино и пламя, прельстил его внезапно вспыхнувший интерес.

– Давай посмотрим, – ответила я, – на команду моряков. Среди них, несомненно, одни хуже других. Одни упиваются насилием и разбоем, а другие – новички, у них и борода еще не выросла. Кто-то и не стал бы никогда грабить, если бы семья не голодала. Кому-то стыдно потом, кто-то делает это лишь потому, что капитан приказал, и потому, что команда большая, можно спрятаться за чужой спиной.

– Раз так, – продолжил он, – кого ты превратишь, а кого отпустишь?

– Всех превращу. Они пришли в мой дом. Почему меня должно заботить, какая там у них душа?

Он улыбнулся и поднял за меня кубок:

– Мы одинаково мыслим, госпожа.

Сова обмахнула мне голову крылом. Я услышала шорох короткой схватки, щелчок клюва. Мышь поплатилась за свою беспечность. Как хорошо, что Телемах не знал об этом разговоре между мной и его отцом. Я гордилась тогда, похвалялась своей беспощадностью. Чувствовала себя неуязвимой, зубастой, сильной. А теперь едва ли помнила, каково это.