– Что-нибудь еще?

– Я не все осмотрел.

– Утром можете починить лодку вместе с Телегоном. Ну а сейчас начнем с овец.

Он был прав – шерсть у овец свалялась, к тому же за сырую зиму они измазались в грязи по самые загривки. Я вынесла щетку и большой таз, наполненный зельем.

Телемах его рассмотрел:

– Как это действует?

– Счищает грязь, не обдирая шерсть.

Телемах свое дело знал и приступил к нему толково. Овцы у меня были ручные, но он и сам умел их задобрить и усмирить. Клал руку им на спины и без труда направлял куда нужно.

– Ты не в первый раз это делаешь, – заметила я.

– Разумеется. Отлично моет! Что это такое?

– Чертополох, полынь, сельдерей, сера. И волшебство.

– А!

Я взялась за стригальный нож, стала срезать приставший к шерсти репейник. Телемах спросил, какой мои овцы породы и как я их развожу. Поинтересовался, колдовством я их приручаю или собственным воздействием. Стоило Телемаху заняться делом, и обычная его неловкая скованность пропала. Вскоре он уже рассказывал, какие глупости совершал, бывало, выпасая коз, а я смеялась. Не заметила даже, как солнце опустилось за море, и вздрогнула, когда рядом возникли Телегон и Пенелопа. Мы с Телемахом поднялись, вытирая грязные руки, и я почувствовала, как пристально она глядит на нас.

– Идем, – сказала я. – Вы, наверное, проголодались.

* * *

В тот вечер Пенелопа вновь рано встала из-за стола. Может, она делает это со значением, думала я, однако усталость ее не казалась притворной. Она ведь скорбит по-прежнему, напомнила я себе. И все мы. Однако сыну моему плавание пошло на пользу, а может, внимание Пенелопы. Он раскраснелся от ветра и хотел побеседовать. Не об отце – эта боль была еще слишком сильна, а о том, что Телегон полюбил прежде всего, – о героических преданиях. На Итаке, как видно, жил аэд, умевший рассказывать такие истории, и Телегон хотел услышать от Телемаха, как этот аэд их излагал. Телемах заговорил: о Беллерофонте и Персее, Тантале и Атланте. Опять он занял деревянное кресло, а я – серебряное. Телегон привалился к лежавшей на полу волчице. Переводя взгляд с одного на другого, я испытывала странное чувство, почти как в хмельном бреду. Они правда здесь всего два дня? Казалось, гораздо дольше. Я не привыкла так много находиться в обществе, так много говорить. Расскажи еще что-нибудь, просил мой сын снова и снова, и Телемах не отказывал. Волосы его разметались от ветра, пока мы работали на улице, отсвет очажного пламени упал на щеку. Хотя Телемаха столь многое делало старше своих лет, ее приятная округлость казалась почти мальчишеской. Рассказывал он неумело, о чем предупреждал уже, но тем больше мне почему-то нравилось его слушать, смотреть, как он с обычной своей серьезностью описывает золотые яблоки и летающих коней. Комната была тепла, вино вкусно. И тело мое размягчилось, словно воск. Я подалась вперед: