Рядом раздался тихий голос:

– Мама! Можно мне сказать?

Я разбивалась вдребезги. Я знала, что увижу, взглянув на него, – страстную надежду и мольбу. Он хотел уйти. Всегда хотел, с тех пор как родился и я взяла его на руки. Я позволила Пенелопе остаться на острове, чтобы она не потеряла сына. А взамен теряю своего.

– Я грезил об этом, – продолжил он. – О золотых полях, непрерывно простирающихся до горизонта. О садах, мерцающих реках, плодящихся стадах. И думал, что вижу Итаку.

Он старался говорить мягко, сдерживая затоплявший его восторг. Я вспомнила Икара, который умер, получив свободу. А Телегон умрет – не получив. Умрет не плоть его и не скоро. Но все прелестное в нем увянет и отпадет.

Он взял меня за руку. Как делают герои поэм. Но разве нашу жизнь нельзя назвать песней? Этот рефрен мы повторяли так часто.

– Это рискованно, я знаю, но ты научила меня осторожности. Я на это способен, мама. Я этого хочу.

Я ощущала себя серым пространством, заполненным пустотой. Что тут скажешь? Одному из нас придется горевать. И я не допущу, чтобы горевал он.

– Сын мой, тебе решать.

Радость его прорвалась, хлынула волной. Я отвернулась, не в силах на это смотреть. И подумала: Афина довольна, наверное. Наконец-то отомстила мне.

– Готовься к приходу корабля, – сказала она. – Он прибудет днем. Другого я не пришлю.

* * *

Свет поблек, опять стал просто солнечным. Пенелопа с Телемахом отошли в сторону. Телегон обнял меня, как с детства не обнимал. Как никогда, наверное, не обнимал. Запомни это, говорила я себе. Его широкие плечи, изгиб спины и теплое дыхание. Но разум мой был выжжен и выметен ветром.

– Мама? Разве ты не можешь за меня порадоваться?

Нет, хотела крикнуть я ему. Нет, не могу. С чего мне радоваться? Мало того, что я отпускаю тебя? Но я не хотела, чтобы напоследок Телегон видел меня такой – матерью, которая вопит и причитает, будто он умер, тогда как он преисполнен жизнью, долгой и многообещающей.

– Радуюсь, – сказала я через силу.

И повела Телегона в его комнату. Помогла собрать вещи, набивая сундуки всевозможными лекарствами – от ран и головной боли, от чумы, бессонницы и даже для родов, услышав о которых он покраснел.

– Ты станешь основателем династии, – сказала я. – Как тут без наследников.

Я отдала ему всю теплую одежду, какая была, хотя на дворе стояла весна и приближалось лето. Велела взять с собой Арктурос, которая полюбила его еще волчонком. Я навязывала ему амулеты, окутывала чарами. Громоздила друг на друга сокровища – золото, серебро, тончайшее шитье, ведь лучше всего новый царь преуспеет, если найдет чем удивить.