– Ты должен знать, что это сделала я. Сделала Сциллу такой, какая она есть. Вот почему меня изгнали и почему моя сестра отправила вас этим путем.

Я смотрела на Дедала, ожидая, что на лице его отразится удивление, отвращение, даже ужас. Но он лишь кивнул:

– Она мне сказала.

Ну разумеется, сказала. Такова ее суть – отравить все; она хотела, чтобы я непременно предстала злодейкой, а не спасительницей. Вот только на сей раз оказалась абсолютно права.

– Одного не понимаю. Сестра моя, конечно, жестока, но глупостей обычно не делает. Зачем она подвергла тебя опасности, отправив с этим поручением?

– Я сам этого добивался. Мне не позволено сказать больше, но, когда мы прибудем на Крит, думаю, ты все поймешь. – Он помедлил. – Можем мы как-то противостоять ей? Сцилле?

Солнце над нашими головами сожгло последние лоскутья облаков. Даже в тени навеса люди тяжело дышали.

– Не знаю, – ответила я. – Но попробую.

Мы стояли молча рядом с готовой подпрыгнуть девочкой, а море исчезало за кормой.

* * *

В тот вечер мы разбили лагерь на каком-то цветущем, зеленом берегу. Люди сидели вокруг костров напряженные, притихшие, объятые ужасом. Я слышала, как они перешептываются, как плещется передаваемое из рук в руки вино. Никто не хотел лежать без сна, размышляя о завтрашнем дне.

Дедал выделил мне спальное место и скатанную в рулон постель, но я оставила ее пустовать. Не могла лежать в тесноте, среди беспокойных, шумно дышавших тел.

Непривычно было ступать по какой-то другой, не своей земле. В рощу идешь, а попадаешь в густые оленьи заросли. Ожидаешь с кабаном повстречаться, а вместо него барсук скалит зубы. Местность оказалась не такой холмистой, как мой остров, леса здесь росли низкие, и иные растения соседствовали друг с другом. Я увидела дерево горького миндаля, цветущую вишню. Они уже налились силой, и у меня чесались руки собрать урожай. Я нагнулась и сорвала мак, просто чтобы он краснел в моей руке. И почувствовала, как затрепетали его черные семена.Давай же, сотвори из нас волшебство.

Я не послушалась. Я думала о Сцилле, пыталась воссоздать ее образ из всего, о чем слышала: шесть пастей, шесть голов, двенадцать висячих конечностей. Но чем больше пыталась, тем дальше он ускользал. И вместо этого я видела Сциллу прежней, какой она была во дворце, – круглолицей и смеющейся. Ее запястье изгибается, как лебединая шея. Она изящно склоняет подбородок и шепчет в ухо моей сестре очередную лакомую сплетню. Рядом с ними, самодовольно ухмыляясь, сидит Перс. Ему нравится теребить волосы Сциллы, наматывать их на палец. А она повернется, бывало, и шлепнет его по плечу, так что эхо разнесется по залу. И оба засмеются, потому что любят быть в центре внимания, а я удивляюсь, почему сестра моя позволяет такие представления, ведь обычно она к Персу не подпускает никого. Но Пасифая только смотрит на них и улыбается.