Казалось, те годы во дворце отца я прожила как слепой крот, но теперь на память приходили все новые подробности. Зеленое парадное платье, что Сцилла надевала на пиры по особым случаям, ее серебристые сандалии с лазуревым камнем на ремешке. А еще золотая, украшенная фигуркой кошки шпилька, которой Сцилла закалывала волосы наверх. Фиванская шпилька, вспомнила я. Из египетских Фив, был там у Сциллы поклонник, какой-то звероголовый бог. Где теперь эта безделушка? Неужели лежит до сих пор на траве у воды, как и сброшенная Сциллой одежда?

Я приблизилась к небольшому холму, заросшему черными тополями. Прошлась среди морщинистых стволов. В один недавно ударила молния, оставив на нем обугленную, сочащуюся рану. Я потрогала запекшийся сок. Почувствовала его силу и пожалела, что не взяла с собой склянки – собрать его. Этот тополь напомнил мне Дедала – несгибаемого человека с огнем внутри.

Что же это он никак не может оставить? Дедал говорил об этом осторожно, выкладывал слова как плитку на дно фонтана. Свою любовь, наверное. Хорошенькую служанку из дворца или, может, красавца конюха. Любовную интрижку моя сестрица чуяла за год до ее начала. Может, она даже велела этой служанке или конюху лечь с Дедалом в постель, чтоб поймать его на крючок. Но я пыталась представить себе их лица и поняла, что не верю в это. Дедал не похож был на человека, сраженного новой любовью, но и любившим давно не выглядел – прикипевшим за много лет к своей жене. Я не могла представить его в паре – только в единственном числе, только одиноким. Тогда золото? Или какое-то его изобретение?

Тут я подумала: если завтра не дам ему погибнуть, может быть, узнаю.

Луна проходила по небу, и ночь вместе с ней. Вновь в моих ушах зазвучал голос Дедала.Зубы с ногу длиной. Я похолодела от страха. Почему я решила, что смогу противостоять этой твари? Ее зубы распорют Дедалу горло, разорвут на кусочки мою плоть. Во что я превращусь, когда она со мной разделается? В пепел, дым? В бессмертные кости, растасканные по дну морскому.

Ноги вывели меня на берег. Я шла по нему в сумраке и прохладе. Слушала рокот волн и крики ночных птиц, но, честно говоря, надеялась услышать и другое: звук рассекаемого воздуха, ставший мне знакомым. Каждую секунду я ждала, что передо мной изящно приземлится смеющийся Гермес и примется подначивать.Итак, ээйская колдунья, что станешь делать завтра?

Может, попросить его о помощи, встать на колени в песок, простирая руки? Или лучше опрокинуть его на землю и умилостивить таким способом, ведь больше всего он любит неожиданности? Я уже слышала, что он расскажет потом.От отчаяния она бросилась на меня как кошка. Спал бы он лучше с моей сестрой. Они бы друг другу понравились. И впервые мне пришло в голову, что он, может, и спал. Может, они частенько лежали рядом и потешались над моей тупостью. И может, именно он все это придумал, потому и явился тем утром – понасмешничать и позлорадствовать? Я проиграла мысленно наш разговор, перебрала в поисках тайного смысла. Видите, как быстро он мог одурачить? И этого желал больше всего – повергать других в сомнения, заставлять их без конца раздумывать и волноваться, не поспевая за его танцующей походкой. Я сказала в темноту, обращаясь к парящим там, быть может, бесшумным крыльям: “Если спишь с ней, мне дела нет. Спи и с Персом тоже, он у нас первый красавец. Такого, как ты, я ревновать не стану”.