Он усмехнулся и потёр пальцем край кружки.

Вот это было самым смешным и самым правильным. Какими бы громкими ни были его цели, какими бы большими ни выглядели задачи, если срезать весь героический налёт, останется очень земная и очень упрямая сердцевина: чтобы своим было хорошо. Чтобы родные были в безопасности. Чтобы те, кого он любит, не существовали по краю, а жили в полную силу. Чтобы было ради кого возвращаться и ради кого побеждать. Чтобы счастье было не отвлечённым понятием для плакатов, а делом ежедневным, горячим и конкретным.

И ещё она.

Рыжая. Солнышко. Огонёк.

Он каждый раз, в каждом новом витке, в каждом новом лице угадывал — вот, может быть, сейчас? Может, это она? И каждый раз спустя какое-то время понимал: нет. Эта — своя, любимая, драгоценная, родная, но не та. Та ещё не пришла. В этом мире ещё не пришла, во всяком случае — не полностью, не так, как где-то в глубине он знал и помнил, хотя и не мог бы объяснить, откуда. Странное знание. Почти без доказательств, но с очень крепкими корнями.

Ну и что? Сидеть и ждать призрак? Да ну к чёрту. Он не для того живёт.

Жить надо ради тех, кто рядом. Ради смеха на палубе. Ради того, как они утром сонные, растрёпанные и красивые до головокружения, шлёпают босиком по доскам и ищут его глазами. Ради того, как легко у него оттаивает сердце, когда кто-то из них просто кладёт руку ему на плечо. Ради этого уже стоило жить. Ради этого стоило выигрывать, ехать, строить, ломать прежние границы и ставить новые смыслы.

А она еще придёт, еще не время…он помнил, не в одном из миров еще не наступило то время…

Он моргнул, выныривая из глубины, и увидел их.

Пять фигур у борта. Уже проснулись. Уже заметили, что он опять ушёл в свои бездонные закоулки. Стояли, переглядывались, улыбались. Не тревожно, а понимающе. Они давно выучили его эти состояния. Оля первой махнула рукой.

— Привет, морской мудрец.

Он поднял взгляд, чуть улыбнулся.

— Привет, караул прекрасных женщин.

— Ага, — сказала Наташка. — Сидит, молчит, смотрит. Всё нормально, значит.

— Абсолютно, — отозвался Дан. — Просто проверяю, на месте ли у города душа.

— И как? — спросила Машка.

— На месте. И наглая.

— Значит, понравитесь друг другу, — сказала Лена.

Они рассмеялись, и утро окончательно стало днём.

Дальше всё пошло так, как обычно шло у них на яхте, только от этого «обычно» Дан уже зависел почти как от кофе и футбола. Включилась любимая рутина. Кто-то резал хлеб, кто-то открывал баночки, кто-то разливал чай, кто-то спорил, куда делся нож, который лежал «вот тут же, ну вот тут», и в итоге всегда оказывался рядом с тем, кто громче всех возмущался. На столе быстро выстроилось то самое немыслимое изобилие, которое уже несколько недель сводило всех с ума своей неисчерпаемостью.