Потом уже можно.

— Здесь немцев ломали насмерть, — сказал он. — И сами умирали насмерть. Тут ведь вопрос был не только в городе. Тут вопрос был — кто дальше будет жить и как.

Маша, обычно не самая молчаливая в мире девушка, тоже шла тихо, серьезно. Даже рыжина у нее на солнце сегодня не хулиганила, а будто слушала.

— У нас в школе про Сталинград рассказывали, — сказала Лена. — Но одно дело в учебнике, другое — когда идешь здесь.

— В учебнике все ровное, — отозвался Дан. — А на земле всегда чувствуется неровность. Тут людей вбили в историю намертво. Такое место.

Они шли дальше, и Волгоград постепенно раскрывался. Где-то строгий, где-то просторный, где-то совсем простой, человеческий. В нем не было показного южного кокетства. Он не заигрывал. Он просто стоял. Большой, переживший свое, знающий цену и словам, и молчанию.

Несса смотрела очень внимательно. Она вообще умела смотреть. Не туристически, не поверхностно. Дан это в ней любил. Она не изображала интерес — ей и правда было интересно.

— А вы часто так чувствуете города? — спросила она.

— Не все, — ответил Дан. — Некоторые — просто города. Хорошие, плохие, жаркие, вкусные, веселые. А некоторые — как люди после войны. Даже если улыбаются, ты все равно видишь, что у них было.

Несса кивнула и взяла его под руку.

— Теперь я понимаю.

— Ну вот, — сказал Дан. — А то мы тут все бегаем, шутим, едим, купаемся, а иногда полезно и головой пользоваться.

— Иногда? — фыркнула Оля.

— Я бы сказал, очень выборочно, — добавила Наташа.

— Клевета, — спокойно заметил Дан. — Наглая и организованная. Вижу заговор.

— Нас пятеро, — сказала Маша. — Какой еще заговор? Это уже власть.

— Вот именно, — вздохнул он. — Я живу под прекрасным, но тотальным контролем.

Девчонки засмеялись, и напряжение отпустило. Правильно. Нельзя слишком долго стоять на одной ноте, даже если нота великая. Иначе фальшивить начнешь.

Город принял их дальше уже чуть легче — широкими улицами, деревьями, жарой, светом на камне, живыми лицами прохожих. Волгоград не был легкомысленным, но и не требовал вечной скорби. В нем была сила тех, кто выстоял и потом все равно продолжил жить. А это, если честно, самое трудное.

* * *

Как только историческое чувство родины немного улеглось, организм напомнил о своем. Очень внятно.

— Я сейчас кого-нибудь съем, — объявила Маша.

— Начни с хлеба, — сказал Дан. — Людей оставим на вечер.

— Нет, серьезно, — Лена положила ладонь на живот. — После Волги, солнца и прогулок у меня ощущение, что внутри пустой стадион.

— И публика требует зрелищ, — добавила Наташа.