— Ещё воды, — сказал я. — И покрепче.

Он усмехнулся, и снова налил минеральной. Я взял бокал и отошёл к столику в углу, откуда был виден и вход, и лестница. Сел, откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу и сделав вид, что наблюдаю за девицами на сцене.

В зале между тем разворачивалась своя жизнь. За одним из столов разгорелся спор: двое купцов, красные, как раки, орали друг на друга, размахивая руками. Рядом с ними суетился крупье, безуспешно пытаясь их утихомирить. За другим столом, наоборот, царила идиллия, офицер угощал шампанским двух дам, и те млели, стреляя глазками. На сцене сменили программу, девица в красном куда-то исчезла, уступив место бледному юноше с гитарой, затянувшему романс про «очи чёрные».

Я слушал, смотрел и ждал.

И дождался.

С лестницы донеслись тяжёлые шаги. Щербатов спускался, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, но в этой медвежьей походке чувствовалась сила, которую было лучше не испытывать на прочность. За ним, как привязанные, тянулись двое: тот самый офицер и одна из женщин, молодая, в зелёном платье.

Щербатов остановился на нижней ступеньке, окинул взглядом зал. И снова его глаза нашли меня.

Он хмыкнул, что-то негромко сказал офицеру, хлопнул того по плечу, и направился прямо к моему столику.

Я внутренне подобрался. Сейчас всё и начнётся.

Он подошёл и остановился, глядя на меня сверху вниз. Теперь я смог рассмотреть его лучше — обветренное лицо, седина в густых волосах, маленький шрам над левой бровью, и эти глаза, светлые и прозрачные, как вода в горном ручье, и столь же холодные.

— Ну, — сказал он без всякого предисловия, — и долго ты, соколик, будешь на меня глаза свои пялить? Дыру протёр уже, поди.

Щербатов нависал надо мной, как утёс над мелкой речушкой, и в этой аналогии я, определённо, был речушкой. Впрочем, утёсы тоже имеют привычку крошиться, если по ним методично долбить в нужном месте.

— Прошу прощения, Гордей Лукич, — сказал я спокойно, даже несколько лениво, словно меня отвлекли от созерцания облаков. — Залюбовался я вашей игрой, давно не видывал такого азарта. А когда ещё и справедливость торжествует на глазах, что шулера вышвыривают, словно нашкодившего кота, так это вообще зрелище, достойное кисти художника.

Щербатов моргнул, такого ответа он явно не ожидал. Обычно, судя по всему, от него шарахались или лебезили, а тут какой-то весьма молодой человек в синем сюртуке сидит, ногу на ногу закинул, воду потягивает и разговаривает так, будто они на равных.

— Ишь ты, — протянул он, и в голосе прорезалось любопытство. — Словами как жонглируешь, а по выговору, вроде из благородных. Или прикидываешься?