Одиннадцать пар глаз сейчас смотрели на меня: Вениамин с ужасом, Анна Витальевна с любопытством, остальные же кто с раздражением, а кто и с усмешкой.

И только прекрасная незнакомка не смотрела, склонившись над своим конспектом. Но только слишком прямо, слишком неподвижно, пальцы также не двигались. Её не интересовало сейчас содержание своих записей, она просто ждала.

Вольский стоял у стола, с силой опираясь на него побелевшими костяшками. На его лице не проявлялось никакой лишней эмоции, лишь в глубине глаз горел холодный огонь.

— Вы, кажется, обнаружили в аудитории объект, более достойный изучения, чем поведение эфира в различных средах?

Каждое слово было словно капля ледяной воды за шиворот.

— Будьте любезны, повторите, что именно считали метафизики прошлых веков по этому поводу. И о чём я без малого четверть часа вам здесь рассказываю.

Четверть часа?

Я нырнул в память, и тут же и ударился головой о пустоту. Там не было ничего: ни одного слова, ни единой зацепки. Только её профиль. Только синева её глаз и прядка у виска, которую она заправила за ухо.

Провал.

Но это не академический урок, здесь вместо неуда меня может ждать анафема, чего бы мне крайне не хотелось. Значит, приступим к моему «любимому», к импровизации.

Я медленно поднялся, ноги были ватными, но голос, вопреки всему, прозвучал ровно, чуть хрипловато, возможно, но без малейшей дрожи.

— Они считали, что изменения в структуре подобны трещине в стекле, — начал я, и сам удивился тому, что говорю. Слова приходили откуда-то изнутри, минуя мозг. — Вы бьёте, — продолжал я. — Но энергия удара не проходит насквозь, она застревает на острие внутреннего разлома. Собирается там, как статический заряд. А потом ей нужно куда-то деваться, назад дороги ведь нет. И тогда она вырывается вбок, где и рождает боковые лепестки, теряет силу и фокус. Это самое опасное в подобной системе, потому что невозможно всё просчитать.

Я замолчал, внезапно осознав, что горожу самую несусветную ахинею на свете. В горле мгновенно пересохло.

Вольский не шевелился, но я чувствовал, будто он мысленно препарирует меня, снимая слой за слоем.

— Любопытно, — произнёс он наконец уже более спокойно. — Безграмотно с точки зрения принятой методологии, но в своей основе, верно. Вы мыслите через аналогию. Интересный путь, но на нём легко свернуть в мистицизм.

Он отвернулся, словно тема уже была закрыта. Я тут же сел, в ушах шумело, пальцы, сжимавшие карандаш, затекли. Надо ли говорить, что остаток лекции я слушал каждое слово профессора, и даже не смотрел в её сторону.