Но, в свою очередь, я чувствовал её взгляд на себе, всё то время, пока преподаватель говорил о резонансах и сопротивлениях.

Она смотрела, и я не знал, хорошо это или плохо.

Когда семинар кончился, я, скорее механически, собрался и уже сделал шаг к выходу.

— Данилов! — видимо пришла пора основной экзекуции.

Я остановился. Вольский не смотрел на меня. Он рылся в ящике стола с той неторопливостью, какая бывает у людей, привыкших, что их ждут. И я ждал.

Наконец он выпрямился. На ладони, раскрытой, как чаша весов, лежал небольшой предмет, завёрнутый в мягкую чёрную замшу.

— Возьмите.

Я взял свёрток и развернул. Внутри оказался небольшой кристалл неправильной формы. Серо-жёлтый, невзрачный, ни блеска, ни игры света. Потеряйся такой на мостовой, никто не нагнётся поднять.

Но в тот миг, когда пальцы сомкнулись вокруг него, по «нити восприятия» ударило из самой глубины камня.

— Ваша задача, — Вольский смотрел куда-то мимо меня, — определить, что это. Но не по справочникам, не по внешним признакам. Увидеть, понять, осознать почему он такой и какие у вас ощущения от этого материала, — после небольшой паузы он резко сказал: — Срок неделя.

Я спрятал кристалл во внутренний карман пиджака. Тот сразу потяжелел, будто я положил туда не камень, а, по меньшей мере, слиток свинца.

— Понял, — я кивнул, и уже было дело развернулся к двери, как услышал.

— И последнее. — Его голос остановил меня у самой двери. Я не стал оборачиваться, так и замер, спиной ощущая его тяжелый взгляд.

— Если вы пришли учиться, будьте добры учиться. На прочее тратьте своё личное время, — он на секунду задумался, и продолжил: — Считайте это первым и последним предупреждением. И не заставляйте меня пожалеть о том, что я согласился с вашими бессмысленными аллегориями, — потом его тон сделался чуть теплее, совсем чуть-чуть. — Мне пришлось это сделать исключительно для того, чтобы не привлекать излишнее внимание к причине вашего… «отключения» от реальности.

Я обернулся. Вольский уже смотрел в бумаги. Аудитория давно опустела, только мы двое, стеллажи с пыльными книгами, да окаменелости под стеклом, которые видели всё и ничего не скажут.

— Я понял, — сказал я тихо, но он мне так и не ответил.

Я вышел. Дверь кабинета Вольского закрылась за моей спиной с тихим щелчком. Я остановился на секунду, прислушиваясь к отзвукам в собственной голове, и прокручивая случившийся со мной ступор.

Именно тогда я снова увидел её в конце коридора. Она шла не спеша, одна, прижимая папку с бумагами к самой груди. Тот самый профиль, тёмные каштановые волосы, те самые черты лица, что врезались в мою память в игре света и тени в кабинете Вольского.