Я слышал её частое дыхание.

— Спасибо, — сказал я. — Я учту.

— Учтёшь? — девушка усмехнулась, но в глазах блеснуло что-то влажное. — И это всё? Всё что ты можешь сказать… и сделать?

Я молчал, сейчас она полностью была права. Анна смотрела на меня ещё несколько секунд, потом резко, отрывисто кивнула, как будто ставя точку.

— Завтра я буду в читальном зале с трёх часов дня. Если захочешь обсудить… «теорию резонансов» без посторонних глаз и ушей, прошу.

Она не стала ждать моего ответа, сразу развернулась и пошла к лестнице.

Я, наконец, остался один в пустынном коридоре. Окна полностью почернели, сумерки взяли своё, и за стёклами виднелись лишь моё собственное отражение да тусклые огни университетского двора. Я смотрел на человека в тёмном стекле и не узнавал его.

В кармане слабо пульсировал кристалл: слабо, но ритмично и настойчиво, будто второе сердце.

Елизавета Романова. Анна Витальевна. Вольский. Третье отделение. Допуски. Аномалии.

Факты роились в моей голове с пугающей беспорядочностью. Я перебирал их, как шестерни в новом механизме, проверяя на зазоры и люфты.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. И главный, который я боялся задать себе вслух, звучал уже не в голосе, а где-то в груди:

— Зачем я ей? И что она готова сделать, чтобы получить ответы?

Я вынул камень Вольского из кармана. Серо-жёлтый, невзрачный, он лежал на ладони, с виду холодный и молчаливый. Но нить восприятия, тонкая, как паутинка, тянулась в самую его «сердцевину», нащупывая нечто, невидимое рядовому обывателю.

Я сжал кулак.

— Всему своё время, — тихо произнёс я. — Тебе. Ей. Мне.

Камень не ответил, но вибрация стала чуточку меньше. Или мне показалось?

Я сунул его обратно в карман, поправил пиджак и застегнул верхнюю пуговицу. Движения выверены, ничего лишнего, и я снова в строю. Можно работать.

У выхода я зачем-то обернулся. Коридор уходил вдаль и терялся в темноте. Где-то там, за поворотом, полчаса назад стояла Лиза. А рядом, у лестницы, Анна обронила последнее предупреждение. И ниже, в подземной аудитории, Вольский прятал за ледяной вежливостью хищный интерес естествоиспытателя.

Я вышел из университета.

Ночной воздух ударил меня в лицо: уже холодный, сырой, с едва уловимым запахом близкой осени. Тула готовилась ко сну, но ещё не спала: где-то грохотали запоздалые пролётки, где-то перекликались извозчики, где-то в Собачьем переулке Гришка с ребятами, наверное, уже зажгли светильники и ждали меня, чтобы предоставить отчёт.

Я спустился по ступеням: один шаг, второй, третий. Калитка университетской ограды лязгнула, пропуская меня в ночь. Камень в кармане дрогнул в последний раз и затих. Будто тоже готовился к завтрашнему дню, или просто давал мне время подумать.