— Чёрная полоса какая-то, — выдавил он, и его плечи опустились ещё ниже. — Не везёт мне в последнее время… ох, как не везёт.

Я понял, эта игра была просто крайней из череды прочих неудач, скорее всего он спустил всё своё состояние не в один момент, а за какое-то время.

— Срока мне неделя, — продолжал дядя. — Если не отдам… — он провёл ладонью по горлу. — Стреляться я точно не буду, не герой всё же. Но репутация… Со мной же дело иметь не будут, с завода попрут, должники картёжники нигде не в чести.

Он замолчал и снова, было, потянулся к ополовиненному графину, но я перехватил его руку.

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— А мой отец? — спросил я, весьма логично, как мне тогда показалось.

Дядя вскочил так резко, что стул под ним опрокинулся.

— Не смей говорить ему! — в этот момент его голос ненадолго снова стал сильным и властным, но хватило ненадолго.

Я даже не дёрнулся от его внезапного прыжка, как сидел, так и смотрел на него снизу вверх. А вот он сейчас навис надо мной, с бешеными глазами, и дыша, как загнанная лошадь.

— Ты думаешь, я не понимаю? — голос его сорвался на хрип. — Думаешь, мне легко? Я твоего отца сколько лет знаю? Мы вместе начинали, и кто где⁈ Это я у него в долгах как в шелках, и так ведь каждый раз! А теперь ещё и это! Он и так меня терпит только потому, что родня! А если узнает… — дядя схватился за голову. — Если узнает, он же меня… он же не простит.

Потом громко выдохнул, поднял упавший стул, и с трудом не опустился на него, а скорее рухнул.

— Не надо, — повторил он уже тихим голосом. — Прошу тебя, не надо ему говорить. Лучше позор, чем ему снова в глаза смотреть и денег просить.

И тут его затрясло, мелко и безостановочно. Тряслось всё: руки, плечи, даже губы. Он пытался справиться, сжимал кулаки, стискивал зубы, но тело его не слушалось.

Я молчал, внутри меня всё было холодно и пусто. Я, мягко говоря, очень прохладно относился к Гороховым. За одним небольшим исключением, ну вы понимаете. Но острой ненависти к ним не было. Все, кроме Тани, мне были глубоко по барабану.

Да, мне очень неприятна история с заселением в чулан на чердаке, этот нарочито холодный, совсем не родственный приём, их отношение, но всё это муть, поднявшаяся со дна реки, которую всё равно мгновенно унесет течением. Просто досадные временные недоразумения на моём пути, которые пережить не сложно. Я не собирался на самом деле никому мстить кому-либо из них, я выше всех этих крысиных игр, но одно я точно могу сказать — дядя не заслуживал моей жалости. Ни капли.

Я вспомнил, как он в первые дни даже не смотрел в мою сторону. Как Элеонора Андреевна поджимала губы, когда я садился за стол. Как Эдик, почувствовав безнаказанность, разгромил мою комнату. Память она такая, весь хлам хранит.