руки обвивают его шею, пальцы вплетаются в его короткие волосы — жест, знакомый до

боли, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Не уходи, — шепчет он в мои волосы, его губы касаются виска, горячие, влажные. —

Пожалуйста. Дай нам еще один шанс.

Я закрываю глаза. В них подступают слезы, но я не позволяю им выйти. Вместо этого я

целую его в ответ — в уголок рта, в щеку, в скулу, в веко. Целую, как будто прощаясь

с каждой частью его лица, которое помню наизусть. И позволяю ему все, что могу

позволить — в рамках этой ночи. Его близость, его тепло, его жесткость, в которой

столько боли и силы.

Он осторожно укладывает меня на плед, и трава под тканью тихо шелестит. Его тело

прикрывает меня, защищает от ночного воздуха, и он снова целует меня — теперь уже в

шею, в ключицы, в плечи. Каждое прикосновение — вопрос. Каждое движение — просьба о

разрешении. И я даю его — не словами, а вздохами, дрожью, тем, как мое тело

отзывается на его.

Мы двигаемся медленно, будто боимся спугнуть хрупкость момента. Одежда становится

преградой, и мы помогаем друг другу освободиться от нее — не спеша, с остановками, с

новыми поцелуями, с прикосновениями, которые говорят больше слов. Кожа к коже — и

мир сужается до этого: до тепла, до дыхания, до биения сердец, которые стучат в

унисон, как тогда.

Когда мы соединяемся, это происходит с тихим вздохом — его, моим. Это не буря, не

ураган страсти. Это глубокое, горькое погружение в то, что было потеряно. Это

близость, в которой столько печали, что она становится почти физической, осязаемой.

Но в этой печали есть и нежность — огромная, бесконечная, как небо над нами.

Мы движемся вместе, и каждое движение, каждый вздох — это слово в нашем безмолвном

разговоре. Это «прости» и «помню». Это «больно» и «люблю». Это «прощай» и

«останься». Мы тонем друг в друге, но где-то глубоко, в самой сердцевине моего

существа, я знаю: это не спасение. Это прощание. Красивое, горькое, честное.

Когда все заканчивается, мы лежим рядом, не касаясь друг друга. Молчим. Я смотрю в

темноту перед собой, чувствуя, как внутри все опустошено, выжжено, но при этом

странно спокойно.

— Ты ведь уйдешь, — говорит он наконец, не меняя позы, глядя на звезды, как будто

говоря с ними.

— Да.

Ночь медленно остывает. Воздух становится свежее, с предрассветной сыростью. И вместе

с ним остываем мы. Мы лежим и слушаем, как просыпается мир: первые птицы, далекий

гул двигателя, шелест травы от утреннего ветерка.

Когда появляются первые признаки рассвета — серая полоса на востоке, он садится и

начинает молча собирать вещи. Я смотрю на его спину — широкую, сильную, ту, которую