увижу их снова вместе. Потому что второй раз я этого точно не переживу.
Глава 4
Я иду к стеклянным дверям его офиса налегке — без сумочки, без телефона в руке, это
все осталось в машине, как будто мне и правда уже нечего терять. В руках только
карточка-пропуск. Я часто бывала на работе мужа, и личный пропуск обеспечил мне сам
Данияр.
Внутри офиса тихо, слышен только непрерывный гул из системного блока, доносящегося
из-за приоткрытой двери IT-отдела.
Дверь в его кабинет приоткрыта.
Ровно так же, как тогда.
Из щели между дверью и косяком льется теплый, желтоватый свет и… тихие голоса…
Я замираю на площадке, всего в пяти шагах от двери его кабинета. Сердце колотится с
такой силой, с таким грохотом, что мне кажется, его должно быть слышно сквозь стены
и сквозь любые звуки.
Я не вижу Данияра, но я слышу их голоса.
И это, возможно, даже хуже, чем увидеть всю картину целиком и сразу. Потому что
воображение у меня богатое (к сожалению), и оно само дорисовывает картину, а мне от
этих мысленных образов становится физически дурно.
— Зачем ты приходила к моей жене?
Это голос Данияра — низкий, натянутый, как тетива. В нем нет привычной ровности, есть
сдержанная, но четко читаемая опасность.
— Любимый…
— Разве я позволял тебе это делать? Ты вообще понимаешь, что ты сделала?
Я замираю, вжавшись спиной в прохладную стену.
— Она — моя жена.
— Да, я помню, любимый…
— Кто она и кто ты? — слышу его холодный голос.
Моя жена…
Он все еще зовет меня своей женой. После всего, что натворил. После ее рук на нем,
после физической измены, после всех этих месяцев молчания и боли — он говорит «моя
жена».
Хотя мы без пяти минут в разводе…
О чем Сухов, видимо, забыл!
— Прости, Данияр, — ее голос становится тише, мягче, с фальшивым надломом. — Я не
хотела причинить боль. Ни тебе, ни ей. Я просто… я думала, что так будет честнее.
Что она должна знать, что я люблю тебя.
Я делаю шаг ближе. Осторожно, крадучись, как будто подо мной не пол, а тонкий,
трещащий лед, готовый провалиться в любую секунду и утянуть на дно.
А ведь он может утянуть на дно. Я там уже была, я уже проваливалась!
Я подхожу ближе и вижу их.
Не полностью — только кусочки, из которых мне приходится складывать ужасную картину…
Мой муж сидит в своем кресле за массивным столом. Он откинулся назад, его лицо в
полумраке, освещенное только боковым светом настольной лампы.
Она сидит на полу у его ног, между его коленей, и смотрит на него снизу вверх. Поза
не вызывающая, а… покорная. Смиренно-преданная, я бы даже сказала. Ее руки лежат на
его бедрах, будто в немой мольбе или в ожидании.