Именно это — эта кажущаяся невинность, эта поза «преданной рабыни» — и пугает больше

всего. Это не грубая попытка соблазнить. Их связь оказывается гораздо глубже, тоньше

и, как следствие, опаснее.

Я не вижу, касаются ли они друг друга или только она его, и поэтому не понимаю: это

ужепосле или все ещедо ? Они только

разговаривают? Или эта поза — следствие их близости, произошедшей ранее? Или

предвкушение того, что случится через мгновение?

От этой неопределенности, от этой мучительной двусмысленности внутри все сжимается в

тугой, болезненный узел. Содержимое желудка как будто подкатывает к горлу…

— Я люблю тебя, Данияр, — говорит она.

Увы, но в ее голосе нет ни кокетства, ни игры. Только голое, обнаженное отчаяние. С

таким же голосом вчера она обращалась и ко мне, признаваясь в любви к моему мужу и

упрашивая меня его отпустить.

Только шутка была в том, что я никогда не держала Данияра…

— Все, что я делаю, я делаю ради нас. Ради нашего будущего, Данияр.

Я чувствую, как меня мутит по-настоящему. Я даже чувствую привкус меди на языке! Я

прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы болью вернуть себя в реальность…

— Не смей говорить «нас», — резко, почти рывком обрывает он ее. — Никогда не смей.

Его помощница вздрагивает, будто от удара, но не отстраняется. Наоборот, ее плечи

слегка сжимаются, она становится еще меньше, еще беззащитнее перед ним, и вот уже

это — высший пилотаж манипуляции.

— Я хочу быть с тобой, Данияр, — продолжает она, уже почти шепотом, но я слышу каждое

слово. — Я хочу… я хочу родить тебе дочку. Здоровую. Счастливую. Чтобы ты больше

никогда не вспоминал… — она делает искусную паузу.

Мир плывет у меня перед глазами. Пол, стены, светящаяся щель двери — все колеблется,

как во сне.

Дочку.

Она говорит о дочке. Она знает. Знает все!

Знает, почему это слово — не просто слово, а бомба, заложенная под основание нашей,

моей с Данияром, жизни.

Мне кажется, я сейчас закричу. Закричу так, что выбью все стекла в этом здании. Или

упаду без сознания. Или войду и сделаю что-то непоправимое — с ней, с ним, с собой!

Я смотрю, затаив дыхание, как она подается к нему ближе. Почти незаметным, плавным

движением. Как ее голова, с роскошными темными волосами, оказывается теперь слишком

близко к его груди, почти касаясь ее.

— …я хочу, чтобы у тебя больше не было этой боли, — шепчет она. — Чтобы я могла дать

тебе то, чего у тебя никогда не было. Я рожу тебе детей. Я могу дать тебе это… в

отличие от нее. Позволь мне…

Я вижу как его рука опускается на ее макушку. Не в порыве, а медленно, будто по

старой, глубокой привычке, будто тело действует автоматически, помимо воли разума.