злое. Колкое. Убивающее.

Но слова тонут в ее слезах, она отворачивается и выбегает, вытирая лицо ладонью.

Я прохожу в кабинет, и Данияр медленно поворачивается ко мне — удивленный и

шокированный.

— Юль… я…

— Я достаточно услышала, — перебиваю я.

Данияр сжимает челюсти.

— Ты клялся, что это было один раз, — продолжаю я.

— Так и было.

— Да, что ты оступился, что это случилось давно, а сейчас я слышу совсем другое… что

она влюбилась в тебя… готова родить детей… это уже не просто измена, Сухов. Это

долбанные чувства…

Он устало проводит рукой по лицу, по щетине.

— Может, дашь девочке шанс? — усмехаюсь я горько. — Я-то с тобой все равно развожусь.

Я уже разворачиваюсь к двери, как он резко нагоняет меня и хватает за локоть.

— Не смей так говорить!

Я дергаюсь, но он держит крепко.

— Я люблю только тебя! — почти рычит он. — Всегда любил тебя! Все, что было… это была

ошибка. Попытка… забыться… я был пьян…

— Пока ты забывался в постели помощницы, — холодно отвечаю я, — я захлебывалась в

своем горе одна.

Он делает шаг ближе.

— Юля… — его голос ломается. — Я не хочу тебя терять.

Я вырываю руку.

— Ты потерял меня в тот день, когда выбрал забываться, а не держать меня за руку.

Я почти ухожу.

Почти — потому что он снова догоняет меня. Снова и снова!

Он хватает меня за предплечье и разворачивает к себе резко, так, что я едва не теряю

равновесие.

— Хватит убегать, Юль!

— Отпусти, — шиплю я.

— Нет!

Он держит крепко — не больно, но намертво. Как будто боится, что если отпустит, я

исчезну.

А я очень хочу исчезнуть…

— Пусть она родит тебе здоровую дочку! — вырывается у меня. — Пусть у вас все будет

хорошо! Ведь наша же была больна, да? Не такая, как надо!

Я вижу, как у него дергается челюсть.

— Замолчи.

— Почему? — я смеюсь истерично. — Потому что правда глаза режет? Потому что я родила

тебе ребенка с травмами? Потому что она дожила лишь до года?

Он резко тянет меня ближе.

— Не смей! Слышишь меня? Не смей так говорить про нашу дочь.

— Нашу? — я вздрагиваю. — Ты называешь ее нашей только сейчас?

Он рывком прижимает меня к себе, почти впечатывает в грудь.

— Я был там, Юля.

Его голос срывается, но он не отступает.

— Я видел, в каких муках ты рожала. Слышал, что наша дочь не кричала в первые минуты…

Я стоял за стеклом, когда ее откачивали. Я знал каждый ее диагноз.

Я замираю.

— У нее была тяжелая родовая асфиксия, — говорит он глухо. — Повреждение центральной

нервной системы. Думаешь, я этого не знал?

Я дышу рвано.

— Ты думаешь, я не помню, как она синела у тебя на руках? — продолжает он жестко. —

Как ты не спала неделями? Как ты сидела у ее кровати и считала вдохи?