перечисляет осложнения, которые могут возникнуть в нашей жизни. И они возникнут.

Юля бледнеет, а я держусь, потому что если я нас не удержу — мы оба упадем.

Ночью того же дня я слышу, как Юля плачет в ванной.

Тихо, чтобы я не услышал, но я слышу все.

Я стою за дверью и не вхожу. Потому что не знаю, что сказать. Любое слово кажется

фальшивым, и я боюсь сделать хуже.

Я потом буду ненавидеть себя за это.

Дочка все эти месяцы живет между больницей и домом. В доме появляются коробки с

лекарствами, аппараты, инструкции.

Юля становится другой, я пытаюсь быть рядом. Беру дочку на руки. Учусь держать ее

так, чтобы не спровоцировать приступ.

Иногда приезжают родителями, но от их поддержки становится только хуже.

— Вы не виноваты. Такое бывает…

— Может, врачи ошиблись…

— Может, надо было раньше кесарево…

Юля слушает и тонет в этом еще глубже. Я прошу ее мать не говорить так, она

обижается. Я становлюсь «холодным зятем».

Приступы становятся все чаще. Скорая появляется дома все чаще.

Юля все чаще закрывается. Физически. Эмоционально.

Я не могу к ней прикоснуться — она дергается. Не могу обнять — она отстраняется.

— Не сейчас, — говорит она.

— Мне некогда!

— Ты ничего не понимаешь! Я сама справлюсь с ней!

Я действительно не понимаю — как пробиться к ней, к своей жене. Как помочь. Что

сказать.

Я предлагаю психолога, и она взрывается, злится еще больше…

От бессилия злится. И я тоже.

Она смотрит на меня так, будто я предал ее, потому что я справляюсь. Да, я справляюсь

— и это моя вина.

Я помню день ее смерти как сейчас. Это произошло в больнице, куда мы приехали после

очередного приступа.

Я сижу у стены, прислонившись плечом к холодной поверхности. Спина напряжена, как

будто я готовлюсь к удару, который все равно пропущу. В руках — стаканчик с остывшим

кофе. Я не помню, когда его налили. И не помню, делал ли я хотя бы глоток.

Юля сидит рядом с кроваткой.

Она не смотрит на меня.

Она вообще ни на кого не смотрит.

Вся ее жизнь сейчас сосредоточена в маленьком теле, укрытом одеялом. В трубках. В

проводах. В ровном, слишком ровном писке аппаратов.

Я смотрю на дочь, и она пока дышит. Поверхностно. С паузами. Как будто каждое дыхание

— это решение, которое ей приходится принимать отдельно…

Я знаю, что все плохо.

Я знал это еще ночью, когда врачи стали говорить тише и только со мной. Когда

перестали давать прогнозы. Когда начали смотреть на нас не как на родителей, а как

на людей, которых сейчас придется сломать.

Юля этого еще не приняла.

Я — да.

Не потому что мне легче.

А потому что кто-то должен это выдержать.

Я подхожу ближе, кладу ладонь на край кроватки, но Юля вздрагивает.