— Доброе… — и хочется много всего сказать, но… — кофе будешь? С печеньками?

— Буду! — она подхватила кружку и привалилась с левого боку, отчего сердце сразу застучало чаще. Вместе мы ждали рассвета, переглядываясь безмолвно и похрустывая печеньем.

Безмолвие это уютно и очень интимно, отчего на душе тепло и славно…

… но немножечко грустно. Горя нет, но есть светлая печаль по хорошему человеку, и ощущение несбывшейся дружбы с Житковым.

Уют нарушила Песса Израилевна, с позевотой вошедшая в ангар. Вкусно пахнущая свежей сдобой, духами и удачной ночью, она поздоровалась и…

… её как-то разом стало — много! Опять эта странная одесская особенность, когда чем их меньше, тем они заметней и громче!

Семэн Васильевич задержался на покурить и сделать внушение охране, потом послышался басок Владимира Алексеевича, и с его приходом начался рассвет.

— Песя, солнце моё, ты хорошеешь с каждым днём! — сделал комплимент дядя Гиляй, — Не будь я так дружен с Семэном, давно бы сделал попытку закружиться с тобой в интересном романе!

Будущая моя тёща зарделась и потупила глазки, как маленькая девочка, а Семэн Васильевич скрежетнул зубами, едва не перекусывая мундштук папиросы.

— Когда ж вы уже поженитесь, — покачал я головой, укладывая багаж невесты.

— Вот выдам Эсфирь замуж… — проворковала Песса Израилевна, — и если Семэн Васильевич не передумает к тому времени…

— Не передумает! — отрезал тот, выплёвывая мундштук, — Я гиюр за-ради Фимы Бляйшмана прошёл, или поста шерифа? Ну, ладно… немножечко за-ради поста шерифа и желания поиграть в иудейскую политику, но это — немножечко!

— А множечко, дорогая моя, — свирепо раздув изрядно волосатые ноздри, Шериф Иудейский повернулся к Пессе Израилевне, — за-ради тибе, потому шо мне — ну никакой разницы, а тибе приятно!

Они немножечко померились взглядами, и Шериф Иудейский (а у него это стало именем собственным!) начал сверлить глазами уже мине, и я немножечко задумался…

… и перевёл взгляд на Фиру, которая разом — та-ак раскраснелась…

— Осенью Фире пятнадцать будет, — собираюсь с мыслями и… будто переступаю через некий незримый барьер, — так што следующей, как только шестнадцать стукнет…

… ты согласна?

Фира пискнула, покраснела ещё сильней и кивнула.

— Ну вот и решено, — солидно сказал я, краснея под стать невесте.

— Всё! — хлопаю в ладоши, — По машинам! Напоминаю — я ведущий, следовать строго за мной, и никакой самодеятельности!

— Яволь, герр оберст! — задурковал дядя Гиляй, вытянувшись на прусский манер, и тут же хохотнув.

— Шуточки… — сдерживая улыбку, качаю головой и помогаю забраться Фире в летадлу. Вот же… недавно ещё профессия пилота была героической, моими же стараниями, а теперь…