Но под браслетом, под иллюзией, пульсировали те же золотые руны, что связывали нас невидимой нитью.

Я провела пальцами по коже браслета — лёгкое прикосновение, едва заметное.

Через узы откликнулось тепло мгновенно. Орион почувствовал.

Я рядом. Всегда.

Сообщение без слов.

Я закрыла глаза, прислонилась лбом к холодному стеклу иллюминатора. Лицо сестры всплыло в памяти — не размытое, не искажённое временем, а живое, реальное.

Пыталась вспомнить его — каким оно было семь лет назад, в последний раз, когда я видела Лиану живой и свободной.

Тёмные волосы, длинные, всегда заплетённые в сложную косу. Карие глаза — такие же, как у меня, как у отца — тёплые, когда смотрела на меня, холодные как лёд, когда защищала от опасности. Улыбка, что появлялась редко, но когда появлялась — освещала всё вокруг тёплым светом, заставляла поверить, что всё будет хорошо.

Старше меня на восемь лет. Сильнее. Умнее. Всегда защищала младшую сестру от всех опасностей мира — от задир в школе, от страхов в темноте, от кошмаров после смерти матери.

Сейчас ей двадцать шесть.

Семь лет в плену.

Семь лет под властью Империи.

Если она ещё жива.

Если семь лет в имперском плену не сломили её окончательно, не превратили в пустую оболочку той, кем она была.

Если…

* * *

Мне было одиннадцать. Лиане — девятнадцать.

Мы жили тихо, на окраине дальней колонии — подальше от Империи, подальше от тех, кто знал наше имя и помнил старые легенды. Отец хотел покоя. Безопасности для дочерей.

Последний спокойный вечер.

Мы сидели на крыше дома — нашем месте, только нашем. Ноги болтались над краем. Ветер трепал волосы.

Звёзды рассыпались над головами — миллиарды точек света в бесконечной черноте.

— Лиана, — позвала я тихо, лёжа на спине рядом с ней. — Ты помнишь маму? Какой она была?

Лиана замерла на мгновение. Пальцы сжали край крыши сильнее. Больная тема. Мама умерла, когда мне было четыре, ей — двенадцать.

Затем медленно кивнула.

— Помню. Не всё, но… кое-что.

Она повернула голову, посмотрела на меня. В глазах плескалась грусть.

— Смеялась много. Даже когда было тяжело. У неё был такой смех — звонкий, тёплый. Как будто весь дом наполнялся светом, когда она смеялась.

Голос стал тише, мягче.

— Пела по вечерам. Старые песни на языке, который я не понимала, но мелодии были красивые. Грустные и нежные одновременно. Отец говорил, это песни её народа, с планеты, которой больше нет.

Я слушала, затаив дыхание, боясь пошевелиться и разрушить момент.

— Она была сильной, — продолжала Лиана, глядя в звёзды. — Магия в ней горела ярче, чем в отце. Видела её иногда — золотые искры вокруг пальцев, когда готовила, когда лечила мои царапины, когда укрывала одеялом на ночь. Но она прятала это. Боялась, что Империя найдёт, если покажет слишком много. Учила меня прятать тоже. Говорила: Сила — не в том, чтобы показать всем, какая ты мощная. Сила — в том, чтобы знать свою мощь и выбирать, когда её использовать'.